37
Мы непрерывно генерируем прошлое. Мы — фабрики для его производства. Живые машины для производства прошлого. Питаемся временем, превращая его в прошлое. Даже смерть ничего не меняет. Человека уже нет, но все, что с ним происходило, осталось. Куда исчезает прошлое каждого человека? Скупает его кто-то, собирает или выбрасывает? Или же ему суждено перекатываться по улицам, словно чертополох, подгоняемый ветром. Куда деваются все начатые и незаконченные истории, прерванные связи, которые не перестали кровоточить, все отрезанные, покинутые любовники? Слово «отрезанный» здесь не случайно, это безжалостное, убийственное слово.
Интересно, может ли прошлое разлагаться, или, подобно полиэтиленовым пакетам, оно остается практически нетронутым и постепенно отравляет все вокруг? Не пора ли открыть фабрики для переработки прошлого? И можно ли из прошлого сделать что-то, кроме прошлого? Способно ли оно превратиться в какое-то будущее, пусть даже и уже бывшее в употреблении? Вот вопросы, которые не перестают меня занимать.
Природа полностью уничтожает прошедшее время или перерабатывает его, как деревья — углекислый газ. Тридцатилетняя война не коснулась ледников на Северном полюсе. Но ими все было подробно записано, запечатано во льду и вечной мерзлоте. Таяние обнажает труп мамонта прошлого, и он выходит на поверхность. Времена и эпохи непременно, смешаются. Где-то в Сибири уже начали прорастать семена, пролежавшие в вечной мерзлоте тридцать тысяч лет. Земля рано или поздно откроет свои архивы, только не ясно, найдутся ли для этих архивов читатели.
С наступлением антропоцена черепаха, винная муха, гингко билоба и дождевой червь впервые почувствовали, что в человеческом времени что-то изменилось. Мы — тот самый мировой апокалипсис и наш личный апокалипсис тоже. Какая ирония: антропоцен, первая эра, названная в честь человека, вероятнее всего, окажется для него и последней.
38
Гаустин начал меняться. Прошлое для него превратилось в белого кита, и он его преследовал со страстью капитана Ахава. Шаг за шагом рушились какие-то принципы, преграды, которые могли помешать великому свершению. Но все же нельзя отрицать двух вещей. Во-первых, Гаустин осознавал это и пытался преодолеть. А во-вторых, он следовал не какой-то непомерной амбиции, а несколько старомодной и романтической идее (если революцию можно назвать старомодной и романтической) повернуть время вспять, отыскать слабое место и с его помощью «приручить» прошлое — именно это слово он использовал.