— Свободно, садитесь, — смеется шофер и, пока я усаживаюсь, рассказывает мне анекдот об учившемся в Софии кубинском студенте, который любил открыть дверцу такси и спросить, свободно ли. Получив ответ, что свободно, он провозглашал: «Да здравствует свобода!» — и уходил. Я смеюсь и говорю, что слышал об этом.
С машиной не все в порядке, но я это понимаю, только когда водитель пытается ее завести. Ему удается со второго раза. Пока мы неспешно покидаем территорию аэропорта, я замечаю, что все автомобили на стоянке — времен социализма.
— «Москвич»! — почти выкрикиваю я, и в моем голосе слышатся одновременно вопрос, сомнение, искреннее удивление и недоумение.
— «Москвич», — гордо подтверждает водитель. — Ни много ни мало — сорок годков, ровесник мой, хорошая машинка. Сейчас такие уже не делают.
В салоне страшно воняет бензином, с изоляцией явно что-то не так, причем давно.
У моего дяди по отцовской линии тоже был такой «москвич». Дядя произносил это название с ударением на первом слоге. Ему казалось, что так звучит по-советски. Если у наших тел есть память, то сейчас мое тело 1975 года с точностью вспомнит жесткое бугристое сиденье, запах бензина и содержимого моего желудка — я всегда держал а руках полиэтиленовый пакет не всякий случай, и даже сейчас стоит об этом подумать, как тошнота тут же подступает к горлу.
Над зеркалом замечаю фотографию Сталина.
— Это моего напарника дяди Динко, — поясняет водитель, заметив, куда я смотрю. — Он фанат пятидесятых.
Я вспомнил, что когда-то все салоны авто украшал портрет Сталина — и до, и после культа. Даже позднее, в восьмидесятые, грузинские усы выглядывали из-за цветных прелестей Сандры и Саманты Фокс.
— А вы помните Саманту Фокс? — неожиданно спрашиваю я.
— A-а, да, кажется, у меня где-то есть зажигалка с ее портретом. Я коллекционирую зажигалки. — Водитель роется в бардачке и достает с десятой разных зажигалок и еще столько же спичечных коробков. — Это моя любимая. — Он протягивает мне «Зиппо» с выгравированным портретом Че. — Но и эти девушки ничего, стоящие.
Он отогнул козырек, и с обратной стороны на меня взглянули «золотые девочки» семидесятых, которые были частью нашей собственной, постоянно подавляемой юношеской сексуальной революции.
Наш тарахтящий «москвич» покидает аэропорт, и последнее, что я успеваю заметить, это огромный баннер с рекламой ведущего мобильного оператора: предлагается патриотический пакет услуг с тысячью тремястами бесплатными минутами, доступ ко всем болгарским историческим фильмам и переносной складной флажок, который легко помещается в несессере.
3
Каждый раз, когда я сюда возвращаюсь, на душе становится грустно. Раньше грусть была светлой, подобно прогулке в разреженном лесу, где поблескивают невидимые паутинки. Я очень любил бродить в центральном парке, в верхней его части, возле озера с лилиями. Время, которое я проводил там в какой-то иной жизни, много лет назад, безвозвратно ушло, растаяло, как дым, без следа. Может, свет остался тот же? Опавшие с деревьев листья, что шуршали под ногами, когда я бродил здесь с одной девочкой, успели смениться с тех пор раз тридцать. Тогда стоял октябрь. Интересно, что я помню только осень. А у предметов есть память? Это было бы хоть каким-то утешением. Лягушки в озере и лилии помнят о нас? А вода в озере сохраняет где-то наше отражение? А наше прошлое, мы сами… Не превратились ли мы с тех пор в лягушек и лилии?
Я не смог найти ответы на все вопросы. Мешали поздняя, но терпимая грусть и холодный апрельский воздух. Мне вдруг захотелось позвонить той девочке. Но потом я представил себе: у нее двое детей и муж, а наше общее прошлое пылится где-то на верхней полке кухонного шкафчика, среди баночек со специями, рядом с маминой тетрадкой с рецептами. И в самом деле, зачем мне это? Восстановить отношения? Вспомнить? Что я хотел вспомнить? Цвет ее глаз? Или мое желание было более эгоцентричным: чтобы она рассказала мне, что с нами случилось, два-три воспоминания, не больше, чтобы удостовериться, что я присутствовал когда-то в ее жизни. Вернуть в мою память прогулки, слова, то, над чем мы тогда вместе смеялись. Сувенир из прошлого. Темные подъезды, в которых мы прятались. Парк. Однажды за памятником… Кому был тот памятник? Город вдруг изменился, теперь у влюбленных совсем иная топография. Мы придумали себе квартиру, которой не существовало. Представили, чем там занимаемся, как туда возвращаемся. «Вчера я заскочила туда, — написала она в моей старенькой „Нокии“, — и забыла свитер. Пусть он там лежит. Будет напоминать тебе обо мне. Ты полил орхидею? Они ведь очень капризные. Ты где? Мы с котом одни. Приходи…»