Сторонники «Национального объединения» Марин Ле Пен выбрали тактику, которая, как оказалось потом, изначально была ошибочной. Сперва они хотели бойкотировать референдум, из-за чего потеряли довольно много времени, не добившись какого-либо успеха. Включились уже в конце кампании и неожиданно для всех поддержали голлистское крыло партии в выборе поздних пятидесятых в качестве десятилетия, куда они хотели бы вернуться. Все-таки де Голль был самым непоколебимым защитником идеи великой автономной Франции, человеком, умевшим противостоять так называемым гигантам и твердо стоявшим за идею создания объединенной «Европы отечеств». Их человек par excellence.
Слишком много фактов влияли на референдум — иррациональных и, прежде всего, личных. Так что, когда оказалось, что победу одержали проголосовавшие за начало восьмидесятых — сладкое безвременье уходящего Жискар д'Эстена и появившегося на горизонте Ширака, — аналитикам пришлось долго объяснять, почему это вполне логично. В конце концов одержали победу те, кто тогда был молод и активен. Очень близко к ним оказались выступавшие за шестидесятые, возможно из-за набиравшего силу анархического движения, сторонникам которого очень хотелось вновь громить все булыжниками, как в 1968 году.
Только националисты Ле Пен категорично высказались, что не признают результаты выборов и намереваются блокировать любое решение по этому вопросу в Европарламенте.
4
ИСПАНИЯ больше других умела быть несчастной по-своему, так что имела все шансы справиться без труда. Пройдя гражданскую войну, сменившуюся режимом Франко, она могла спокойно взять в скобки пол века. Таким образом у нее оставалось не так уж много десятилетий для выбора, что значительно облегчало задачу. А если убрать два-три десятилетия в начале XX века, связанные с эпидемией испанки, Марокканской войной и диктатурой генерала Примо де Риверы, ситуация становилась проще некуда. Как сказал в интервью один житель Мадрида, «восьмидесятые — это блестящие, сумасшедшие годы. После холодных, мрачных, как подземелье, десятилетий при Франко ты выходишь на улицу и видишь, что светит солнце, мир открыт и ждет тебя, предлагает прожить все то, чего ты так долго был лишен, все революции, в том числе и сексуальную, все вместе».
Однако кое-кто утверждал, что никогда не жил лучше, чем в девяностые. Переходный период после Франко закончился, экономика развивалась ускоренными темпами. Денег было в избытке, у всех было будущее…
«Я не имела права иметь счет в банке, водительские права, даже сделать паспорт без разрешения мужа!» — закричала одна женщина, когда во время дискуссии какой-то пожилой господин позволил себе сказать, что во времена Франко было спокойно, и заявил об испанском экономическом чуде шестидесятых. В конце концов Испания выбрала восьмидесятые с раскрепощенной контркультурой «мадридской мовиды», Альмодовара, Маласаньи… Первая обнаженка в кино после Франко, причем далеко не всегда уместная. Когда эти фильмы пришли в нашу страну, нам было по семнадцать-восемнадцать лет, и мы бились об заклад, что на второй-третьей минуте начнется голая сцена. Потому и любили испанское кино…
В любом случае, гражданской войны во время референдума не случилось, как предрекали некоторые наблюдатели (Франко поддерживали меньше, чем ожидалось), и Испания благополучно возвращалась в атмосферу фиесты восьмидесятых.
Однажды я оказался в Мадриде в конце сентября. Было еще по-летнему тепло. Несмотря на то, что минула полночь, городскую площадь заполонила молодежь. Кто-то потягивал пиво, кто-то курил травку, кто-то пел под гитару, не обошлось и без огнеглотателей… То там, то здесь раздавались взрывы смеха… Возвращаясь поздно ночью, я заметил в боковых улочках спокойно облегчавшихся юношей и девушек… Они делали это прямо на тротуаре, между машинами… Так пах Мадрид — мочой и пивом… И в этом запахе была радость…
ПОРТУГАЛИЯ, которая также провела долгие годы под гнетом сурового режима, закончившегося Революцией гвоздик, должна была выбрать середину семидесятых, объявить ее новым началом, пока еще было живо в памяти пьяное ликование 1974-го и пока не угасло воспоминание об Estado Nuovo, Антониу ди Салазаре и его наследнике Марселу Каэтану. Этого могло хватить, чтобы признать, какое же это несчастье — быть португальцем. Миф, который сплачивал в течение нескольких веков после периода Великих географических открытий и стал еще более действенной скрепой после Великих потерь новооткрытых земель.
Я помню, как мы в детстве любили играть в «страны». Рисовали круг и произносили считалочку: «Колесо верчу, верчу, выбрать я себе хочу…» И после этого каждый должен был выбрать себе страну. Например, Францию… Потом кричали: «Побеждает… побеждает…» Все разбегаются, а «Франция» должна была крикнуть: «Стоп!» — и сказать, за сколько шагов дойдет до другого государства. Если угадывала, имела право присвоить чужую территорию. Шаги тоже были разными: великанскими, человеческими, мышиными, муравьиными и… не помню, какими еще. Простая игра, в которой главным было выбрать страну. Все хотели Италию, Германию, Францию, США или, скажем, Заграницу. Случалось и такое. Девочка, в которую я тайно был влюблен, всегда отдавала предпочтение Португалии. А я — Испании, чтобы быть поближе к ней. У Португалии не было других соседей, и это географическое положение спасало меня от неминуемой ревности. Сейчас я отдаю себе отчет, что девочке Португалия очень подходила.