Почему она останавливается и оборачивается?
Потому что это по-человечески.
Что она там оставила?
Прошлое.
Но почему именно соляной столб?
Потому что у соли нет памяти. На соли ничего не растет.
В «Нюрнбергской хронике» Хартмана Шеделя, созданной в XV веке, есть иллюстрация. На переднем плане изображены отец с дочерьми. Веселый ангел, который их сопровождает, что-то говорит мужчине. Они уходят из горящего Содома все дальше и дальше. Между ними и пылающим городом женщина в белом повернулась назад. В сущности, она смотрит немного в сторону. Ведь на прошлое, как и на огонь, нельзя смотреть прямо. Ее лицо излучает умиротворенность. На нем нет ужаса, нет страха, нет боли. Все уже превратилось в соль. А старый Лот, как и его дочери, сопровождаемые болтливым ангелом, вообще не замечают ее отсутствия. Они уже забыли о ней.
29
Не копите богатства, ибо их сожрет моль, или разъест ржавчина, или украдут воры. Но спрячьте свои сокровища в прошлом, где нет моли и ржавчины и куда ворам не добраться, потому что там, где ваши сокровища, там и ваше сердце.
30
Ничто не успокаивает лучше, чем одинаковые тома энциклопедий в черных, темно-вишневых и коричневых переплетах с разных континентов. Перечень названий можно использовать как мантру против злых сил и времен.
Enciclopedia General llustrada Del Pais Vasco
Enciclopedia de Mexico
Nueva Enciclopedia de Puerto Rico
Diccionario Biografico De Venezuela
Enciclopedia Britanica
The New York Public Library, Oriental Collection
The South in American Literature 1607–1900
Poisonous and Venomous Marine Animals of The World
Nomenclator Zoologicus
Grande Libro Della Cucina Italiana
The Cuisine of Hungary
Book Prices Current (London), 1905–1906
Subject Index of Books Published Before 1880
The Mother of All Booklists
Anonymous and Pseudonymos English Literature
Diccionario Bibliographico Braziliero
Catalogo de la Bibliografia Boliviana
Short-Title Catalogue of Books Printed in England and Scotland, 1475-1640
Catalogue of German Books, 1455-1600
Crime Fiction 1749-2000
Bibliographia de la Literature Hispanics
31
В Андах до сих пор верят, что будущее у тебя за спиной. Оно приходит неожиданно и устраивается позади, а прошлое всегда перед глазами, оно уже случилось. Люди из племени аймара, говоря о прошлом, всегда показывают перед собой. Идешь лицом к прошлому и оборачиваешься назад к будущему. Интересно, какой в таком случае была бы притча о жене Лота?
Продвигаемся вперед и попадаем в бесконечные Елисейские поля прошлого.
Иду вперед и становлюсь прошлым.
32
Я снова вижу этот сон. В какой-то библиотеке, в главном зале с высоким расписным потолком, за деревянным столом сидит человек. Лица его не видно: оно за раскрытой газетой. Газета, судя по всему, старая — большого формата, как когда-то давно. Я иду к этому человеку. Меня окружают лица — мужские и женские, они поворачиваются ко мне (во сне я вижу только лица). Они мне откуда-то знакомы, но имен не помню. Уверен, чувствую, что за всеми нами следят. Эта сцена очень важна. На первой полосе — заголовок, написанный большими буквами… никак не могу его прочитать. Я приближаюсь, но во сне путь удлиняется, мне все труднее двигаться, я словно в чем-то липком… или просто боюсь оказаться рядом… Во-первых, мне страшно узнать, что написано на первой полосе, хотя я и так знаю, что там (все статьи в газете знаю наизусть). А во-вторых, я боюсь, что, когда подойду к мужчине, он опустит газету и я увижу собственное лицо.
33
Бывают дни, когда вроде все в порядке, я даже могу писать, помню города и номера гостиниц, где бывал, ум чист, как дождевая вода…
Но потом снова все мутнеет, заволакивается туманом, приходят какие-то люди, чьих лиц не видно, передвигаются по комнате, говорят без умолку, угрожают сделать меня счастливым… Потом я уже ничего не помню, сижу, уставившись в одну точку, и нет никаких сил перевести взгляд…
34
В Бруклине я стригусь у таджика Джани. Он беспрестанно напевает песни Фрэнка Синатры, и когда берется за бритву, чтобы обрить мне шею, я испытываю животный страх, что сейчас меня зарежут, как ягненка. Потом Джани откуда-то достает невозможно горячее влажное полотенце, покрывает им мое лицо и оставляет на некоторое время, прижимая сверху… Такой вот полузадохшийся и недорезанный, под конец опрысканный лавандовым одеколоном, я открываю глаза, чувствуя себя воскресшим, и даю чаевые… Больше, чем обычно, — откупные за то, что остался жив. Выйдя из салона, тороплюсь сделать в блокноте запись о запахе одеколона как напоминание о стрижке. У каждого есть свое воспоминание и страх, связанный с парикмахерской.