Ранее набитая роднёй резиденция ныне пустовала. Жена Минутыча, собственно, как и все порядочные жены чиновников, покинула Времландию, когда запахло жареным, прихватив с собой толстозадого сына с женой и внуком. Устроить великовозрастного оболтуса в Таймлитанское учебное учреждение не получилось, так как умом сыночка пошёл в отца. Потому губернаторская свора за ребром лоботрясничала, спуская на всяческие безделушки состояние Минутыча.
Сегодняшний день в корне отличался от всех других дней на губернаторском посту. С самого утра не поступило ни одного звонка: ни по домашнему, ни по мобильному, ни даже по выделенной линии. Такой удивительный штиль насторожил бы любого, но не Минутыча. Он был спокоен, как бронированный автотранспорт, ведь раз не звонят, значит, ничего и не происходит, а это просто замечательно. Ну не наделила его природа развитыми головными шестерёнками.
Время, освобождённое от бытовых государственных дел, которые заключались в долгих разговорах и раздаче поручений, что спускали на него свыше, а он как заведено, в вертикали власти, спускал их ещё ниже, Минутыч провёл, валяясь на своей постели королевского размаха. Он валялся и предавался мечтам, ведь читать он не любил, да и умел только по слогам, а времирная сеть в его владениях была не доступна. Мечты его, конечно, были преисполнены чести и достоинства — он грезил о новом костюме от Темпорачи, сшитым по его меркам, о неограниченном запасе «искрящегося соблазна» какой был у Годфри, и о новой пристройке к своей резиденции, где Минутыч бы устроил игральные залы…
В четыре часа дня губернатор, наконец, соизволил подняться с постели, сладко потянувшись и улыбнувшись проникающему в окно Светилу. Он свесил короткие и откормленные ножки с кровати и проорал на всю резиденцию:
— Эй, ты!
Таким образом, он каждое утро вызывал дворецкого. Имя долговязого он узнавать не спешил, хоть тот и работал на губернатора уж пятнадцать лет к ряду, сменив на посту своего умершего отца, имя которого Минутыч тоже не запомнил, да, в общем-то, он даже не заметил подмены.
На зов властелина этих земель никто не отозвался, тогда Минутыч набрал воздуха в дыхательные жернова и крикнул ещё раз, громче прежнего:
— Эге-гей!
В ответ ему снова проскрипела тишина. Но он не сдавался:
— Кто-нибудь! Я проснулся! Оденьте меня! — Минутыч захныкал, словно новорожденный, просящий материнского масла.
Но штиль был не только на телефонных линиях, он разгулялся вовсю в величественном особняке губернатора.
Кое-как скатившись с кровати, Минут Минутыч решил проявить не свойственную ему самостоятельность. Он снял ночной колпак, нацепил аллюпрядный пиджак прямо поверх ночной сорочки и вставил ноги в домашние тапки. В таком непрезентабельном виде он и прошаркал в столовую, где сел за стол и начал барабанить по нему пухлыми ладошками, выкрикивая:
— Слуги! Я жрать хочу!
Но ни одна реплика, ни один истошный крик, ни одна обронённая слезинка не привели Минутыча к ожидаемому результату. Тогда он собрался с духом, поднялся из-за стола, пыхтя на манер потасканной вычислительной машины, и свирепыми шагами направился на кухню. В месте, где ежедневно совершалось таинство приготовления пищи, Минутыч никогда не бывал, но знал, что заработную плату в виде обыкновенного масла он платит десяти кухаркам и пяти прислужникам.
Кухню губернатор искал долго. Мало того, что его маленькие ножки скорее семенили, нежели ходили, так ещё и резиденция простиралась на тысячи метров. Множества комнат, в которые ему сегодня пришлось заглянуть в поисках кухни, он вообще никогда не видывал. Или видал лишь однажды, когда состоялось их торжественное открытие. Такой особняк Минутычу был явно велик, губернатор был до того тучный, что передвигался с трудом, и для комфортной жизни ему хватило бы одной трёхметровой кровати. Собственно, такая у него и была, но высокопоставленный пост требовал больший размах и большее количество комнат, дабы похвалиться перед коллегами и утереть нос вечному конкуренту — губернатору всех Секундий.
Минутыч отворил очередную неприметную дверь, и тут же втемяшился макушкой в сковороду. Он схватился за голову и проорал: «Ааааа!» на всю резиденцию, корчась от боли, а когда осознал, что кухня таки нашлась, заорал пуще прежнего, ведь ни одного ходика в помещении ни обнаружилось. Он кричал в отчаянии громче и громче, ругался хлеще, чем простолюдин, но отвечало ему только эхо, отражающиеся от коридорных стен.
От непредвиденного одиночества все запчасти и шестерёнки надутого губернаторского тела заполонились паникой. Минутычу срочно нужно было наполнить жернова уличным воздухом. Так сказать, вдохнуть полной грудью. Потому он, пыхтя и скрипя несмазанными запчастями, спустился в главный холл и побежал, переваливаясь с боку на бок, к выходу. У входной двери он схватился за ручку и с яростью дёрнул дверь на себя, но та не поддалась. Он нажимал на неё и нажимал, прыгал и топтал ножками, как избалованный карапуз, но вырваться из заточения не мог. Он с детства жил в роскоши и настолько преуспел в праздности, что так и не научился пользоваться дверным замком. Дверь ему всегда отворял тот самый дворецкий, которого губернатор пренебрежительно величал: «Эй, ты!».
Растеряв последние капли самообладания, Минутыч осел на пол, придерживая руку на центральном механизме. От навалившегося страха и тревоги ему казалось, что он умирает: что у него центральный приступ; артериальная закупорка; или, того хуже — лопнувший шестерёночный тромб. Он настолько уверовал в это, что почувствовал реальные симптомы всего перечня заболеваний: центральный механизм закололо; по телу прошли мелкие парализующие иголки; а в глазах всё зашестерилось.
— Я умираю! — прохрипел губернатор, развалившись у входной двери.
И его шестерёнки перестали дребезжать, сознание померкло, а веки налились, будто осмием. Он упал в обморок. Настоящий ли, картинный ли, понять не представлялось возможным, ведь ежели он играл, то играл так хорошо, что знатоки актёрского дела сказали бы: «Верю!».
Его обморок продлился недолго. Пухлый снеговик быстро пришёл в себя и даже наметил план действий. Ну как план, перечень дел включал всего один пункт — позвонить лучшему другу и коллеге — Секунд Секундычу, губернатору всех Секундий.
Друзья не созванивались уже давно, ведь Секундыч разобиделся, узнав, что из Часовинии поступили средства на строительство моста между Минутиями, а ведь Секундиям тоже не помешал бы мост, точнее, как мост, бедняжка Секундыч так и не обрамил резиденцию крыльями, и даже ротонды, и той у него не было.
Телефон располагался аккурат у входной двери и, набрав нужный номер, единственный, что как-то сохранился в скудоёмкой памяти Минутыча, стал ждать ответа. Но даже гудки и те не удостоили чиновника чести быть услышанными. Сеть была перерезана. И когда до тугого ума губернатора дошла эта информация, он и взаправду начал умирать.
Глава 15. Значит, война!
Репродукторы не унимались, призывая всех проследовать в центр города. Ранее, во всяком случае, при жизни четвероклашек, в Средней Минутии такого не случалось, потому все жители всполошились ни на шутку. От беспокойных прохожих до железных ушных перепонок ребят доносились обрывки фраз: «От этого не стоит ожидать ничего хорошего»; «Кажется, нам предстоит новое урезания масла»; «Последний раз так звучало приглашение на казнь, ещё при Илетии Годлине».
Так как новые апарты Тима и Милы находились неподалёку от жилища Фредди, мальчик попросил друзей дождаться его, пока тот оставит записку маме. Быстро прошагав от Четвёртой до Третьей Времянской и вломившись в родную каморку, как обычно, не воспользовавшись ключом, Фредди накарябал на огрызке бумаги: «Не волнуйтесь. Я на площади». Матушка мальчика по утру была сильно обеспокоена, и он решил её лишний раз не волновать.
Несмотря на небольшую заминку в пути, ребята добрались до площади, прежде чем началось загадочное мероприятие. На Среднезрелищной уже собралась разношёрстная толпа — десятки, а то и сотни тысяч разновозрастных минуток. Сама площадь выглядела как обычно. Её обрамляли ухоженные трёхэтажные домики с покатыми крышами; по центру располагалась Средневековая стела, исполненная в форме больших часов с маятником, построенная ещё праотцами-основателями; а вдали виднелся огрызок сцены с большим экраном, где транслировали важные сообщения для народа от Верховного, ведь не все минутки города могли позволить себе ТВ-ящик.