Восемнадцать автозаков невозмутимо подъехали прямо к массивным воротам столичной дачи. К приоткрытому окошку первой машины подошёл дежурный.
— Нам не сообщалось о прибытие спецконтингента. Предоставьте сопроводительную!
Хмырь достал из бардачка стопку бумаг, не моргнув глазом.
— Нас самих, считай, из постелей выдернули, — Хмырь протянул документы и протяжно зевнул.
Проработав пять лет с дубинкой на перевес, он знал не понаслышке, что важней всего — бумажка в доме, а также на собственном опыте убедился, что правоохранители чрезмерно ленивы, чтобы бегать по инстанциям, потому пропечатанные пустые бланки всегда имелись про запас в каждой расчётной группе, а некоторые из них даже имели пометку «совершенно-пресовершенно секретно». А дальше — дело техники и надсмотренности.
Дежурный пробежался глазами по документу и открыл проезд. Так сопротивленцы оказались по ту сторону завихрений из колючки и сторожевых вышек. А красная печать дала преимущество в виде отсутствия сопровождения. Потому по территории «столичной дачи» сопротивление передвигалось свободно, будто в своих владениях.
На развилке, уходящей к трём разным колониям, автозаки разделились на три группы и вместе со своей шестёркой машин, Хмырь направился в третью исправительную. Она имела самую серьёзную охрану и славилась сверхстрогим режимом. В середине пути, прямо на ходу, из срединного автозака выпрыгнули три ходика и гуськом направились в сторону распределительного щита. Ровно через десять минут всё электричество и каналы связи должны были отключиться.
— Здравья желаю, товарищ майор! — Хмырь вылез из машины, отдал честь и протянул бумаги.
— Вольно! Пройдёмте, — майор Суткин протёр заспанные глаза.
— А… — начал Хмырь, но его грубо прервал Суткин.
— Подождут!
Хмырь с Суткиным поднялись на третий этаж и зашли в кабинет.
— Значит, совершенно-пресовершенно… Не к добру это, салага, ох, не к добру… — протянул Суткин, поставил свой росчерк на бумажке и как следует припечатал, — я выделю тебе наряд, передашь своих и езжай.
— Там ещё кое-что, чуть ниже.
— А? — Суткин пробежался глазами по документу, — до-ступ к о-пе-ра-тор-ской, — прочитал он по слогам. — Тю! В первый раз такое вижу! Ну, пойдём, коль начальство требует.
Майор Суткин отвёл Хмыря в параллельный коридор, отворил дверь операторской и зашёл вместе с ним.
— Оставьте меня одного! — уверенным тоном воскликнул Хмырь.
— С чего бы это?
— Там же написано, посещение операторской в строго индивидуальном порядке! — Хмырь прожёг Суткина взглядом, и тот, ещё недавно пренебрежительно звавший Хмыря салагой, поджал лапки, как пресмыкающееся.
— С-с-слушаюсь! — промямлил Суткин, — Ты и ты, на выход! — приказным тоном начальник колонии поднял со своих мест двух операторов.
Оставшись один, Хмырь взглянул на часы. До отключения света оставалось 10… 9… 8… 7… 6… 5… 4… 3… — Хмырь нажал на кнопку открытия камер, донёсся противный лязг, а после… вспышка, мрак и… Безумие!
Озлобленные на надзирателей от круглосуточно слепящего света, бесконечных поддёвок, допросов и пыток, заключённые бросались на врагов, как животинка на добычу, и, несмотря на поголовное истощение, через десять минут все надзиратели оказались в клетках, запертые по старинке — не на магнитный, а на обычный замок. А Суткину выделили спецкамеру — бывшую обитель Годрика. Оставшееся в желесу сопротивленцы в те же минуты напали на растерянных служащих и заперли всех на ключ в здании КПП[3].
Присвистывая, Хмырь покинул колонию, сел в машину и пробормотал в громкоговоритель: «Сегодня сопротивление из Минутий и Секундий возьмёт Часовинию. Вы с нами?»
Все три колонии одобрительно загудели, а значит, «каскадный железнобрюх» одержал победу на всех трёх фронтах. Сначала кричали что-то невнятное, а после в едином порыве разнеслось: «Годрик! Годрик! Годрик!». Времяпреступники окружили автозаки, и в центр вышел худой и состарившийся на много лет предводитель былого сопротивления, но, несмотря на общую слабость, он ровно держал спину и вытягивал подбородок вверх.
— Плакала моя слава, — Хмырь ухмыльнулся и вышел на встречу названному герою.
— Спасибо! — Годрик пожал руку Хмырю своей ослабленной конечностью и в миг переменился в лице, сменив маску забитого заключённого на истинного лидера. — Каков план?
— Простой. Мы направляемся прямо к Часовой звезде.
— Сколько вас?
— Немного, тридцать три тысячи…
— С нашими шестнадцатью получается почти пол сотни, — Годрик обернулся на своих сокамерников, — не густо… Я так понимаю, и транспорта впритык? — Годрик сделал взмах рукой, и к нему тут же подбежал сутулый мужчина с глубоким шрамом через всё лицо. Годрик ему что-то шепнул, и тот ретировался.
— Мы можем подсадить некоторых к себе, но ехать будем, как в трамвае в час пик…
— Нам не привыкать к неудобствам, — Годрик ухмыльнулся. К нему подбежал мужичок со шрамом и что-то шепнул. Годрик продолжил: — На три колонии у нас сто сорок спецмашин, максимум впихнём по шестьдесят ходиков. Сможете разместить ещё половину?
— Постараемся.
— Выступать нужно незамедлительно, — Годрик взглянул на циферблат третьей исправительной, — у нас меньше получаса до рассвета.
— Не получится. — Хмырь покачал головой. — Основной состав, по нашим расчётам, прибудет только через час.
— На рассвете шлемоголовые наводнят улицы, нам их не одолеть! — Годрик схватил Хмыря за грудки, — Кто так готовится к революции?! Кто?! — его мертвецки бледные щёки налились краской.
Лицо Хмыря осталось невозмутимым. Он дождался, пока истерика Годрика закончится, и ледяным тоном произнёс:
— На это были свои причины. У народа не осталось лидера, — Хмырь посмотрел на Годрика с укором, — пришлось действовать в спешке. Но, строго говоря, у нас ещё много времени, если кое-кто успеет перевести часы…
Тем временем здание под Часовой звездой храпело вместе со своими обитателями. Не спали только стражники и ещё двое — Де-ка и Понедельный. Почему не спал первый — очевидно, а вот бессонница второго путала все планы.
— Джон, я так устал от критики. Что бы я не делал, он найдёт к чему придраться. — Понедельный отхлебнул от бутылки, инкрустированной алмазами, — Бывает жёстко. А после этого… Не хочется. Жить сразу не хочется… — помощник Верховного уткнулся лицом в ладони и задрожал.
— Дай мне, — Джон выхватил бутылку из его рук. На самом деле он не пил, а только делал вид, — Давай уже спать, на рассвете всё изменится… — ласково, но с какой-то ехидностью пробормотал Джон и похлопал собутыльника по плечу.
— Допьём и разойдёмся…
Джон потряс бутылку, в которой плескалось как минимум полчаса пойла, взглянул на часы на стене и сжал горлышко покрепче.
— Прости, но у меня осталась всего половина от часа…
Понедельный не успел осмыслить сказанное, как на его голову обрушился удар. Осколки рассыпались во все стороны, а пострадавший отключился. Джон встал над телом как вкопанный. Никогда до того ему не доводилось применять физическую силу, и вообще, он считал это дело недостойным для интеллектуально развитых ходиков. Но обстоятельства требовали жертв. Де-ка проморгался, достал из ящичка стола зеркальце и поднёс ко рту пострадавшего. Расплывающийся по зеркальному полотну туман успокоил Джона, потому он взял себя в руки и обыскал карманы Понедельного, выудив оттуда связку ключей. И от своей опочивальни, и от покоев Верховного, и даже от спальни премьера и стражников.
Он разорвал простыню на лоскутки, связал ими Понедельного и вложил в рот кляп, а после, крадучись, вышел за дверь и запер её на замок, подёргав для верности ручкой. По коридорам гуляла тишина с нарастающим оттенком тревоги из-за периодического переминания ног стражников, что разносились эхом, отскакивая от коридорных стен. Время поджимало. Нужно было перевести часы в отрезке между сменами стражников. В 5:55 одна смена уходила, а в 6:00 просыпалась и спешила на пост вторая. Джон передвигался перебежками от одного угла к другому через лабиринты коридоров, патрулируемых стражниками. Он без заминок добрался до самого входа в Часовую башню, выглянул из-за угла, и его центральный механизм нырнул в пятки. Двое стражников с водоматами наперевес стояли с двух сторон, и даже если бы Джон умел становиться крыланкой, он бы не проскочил незамеченным. Потому оставалось надеяться, что между сменами он успеет взлететь на десять лестничных пролётов и отмотать шестерёнки назад. Джон нырнул за занавеску и стал ждать ухода караула.