Тут я не поддался. В конце концов, каждому человеку кроме мастерства и совесть иметь надо. Говорю:
— Нервы лучше всего успокаивает физический труд. Медики так утверждают.
Посмотрел на меня ефрейтор, как недоброжелатель, и отвечает:
— Ладно, командир, ты еще молодой у нас. Узнаешь скоро, чего хороший наводчик стоит.
Он что же, мне лично одолжение своей службой делает?.. Чуть-чуть не взорвался я. И хорошо, что не взорвался. Нет ничего хуже, как ссориться за день до стрельбы. Что там ни говори, а на огневом рубеже наводчик — главная фигура в экипаже. Если уж он подведет, никто больше не выручит: снаряд не вернешь. Но какому командиру не хочется, чтобы его экипаж на полигоне отличился? Отличный огонь все грехи спишет.
...Однако дежурный по роте гонит спать. Засиделся я за полночь над «конспектом». Заглянет дежурный по полку — взбучку задаст... У нас многие ребята дневники пописывают. Лейтенант Карелин говорит: если человек хочет понять, так ли он живет, как надо, ему следует вести личный дневник. Хотя бы от случая к случаю. Вот и меня нынче к бумаге потянуло. И правда: выговорился начистоту — легче вроде стало. Кажется, завтра уже не смогу оставаться таким, как вчера и сегодня. Это было бы все равно что повторять дважды подряд плохой анекдот...
А завтра — стрельба...»
Лейтенант Иван Карелин:
«Быть может, кому-то покажется странным, но я люблю позднюю осень. Люблю прозрачные рощи, озябшие от сквозняков, голую степь с полегшей травой, частые полосы дождей, серых и грустных, дороги полигонов, разбитые вдребезги танками и бронетранспортерами, похожие на бесконечные, непролазные болота. Наверное, это профессиональная любовь. Осенью просторно танкам в степи — поля убраны и видно далеко, а сами танки, приземистые и серые, похожи издали на обычные бугорки или осевшие стога сена. Когда за броней щепелявит дождь, по-домашнему тепло и уютно в танке, а голоса товарищей в шлемофонах звучат, словно дорогая сердцу музыка.
В ожидании долгой и грозной нашей зимы людей сильнее влечет к теплу, они ищут его в близости друг к другу. Я замечал: иные год ходят в одном строю, «воюют» в одной машине, а все чужие. Но вот затянулось небо надолго осенней хмарью, дохнуло сырым холодом, и, глядишь, уже и на досуге люди не расстаются, и тайны у них общие, и табак пополам — так сдружатся за неделю, что водой не разольешь.
Я еще люблю осень за то, что служба наша становится чуточку легче. Ни жары, ни морозов, а главное — ни пылинки. Сколько неприятностей терпим мы летом от пыли на учениях да стрельбах!.. Что же до грязи, танкистам она не враг.
Словом, ехал я на нынешнюю стрельбу с удовольствием. И с некоторым волнением, разумеется. Какой командир не волнуется за своих солдат, когда они стреляют! К тому же в экипажах появились новички, а одного так можно считать новорожденным. За него я всерьез тревожился, хотя наводчик орудия там — настоящий мастер.
Стрельба шла обычно. Танки по сигналу срывались с исходного рубежа, уползали в степь с затухающим ревом. Грязь далеко летела из-под гусениц, танки поминутно ныряли в глубокие выбоины, налитые жидкой глиной, потом, вздыбливаясь над ямами, тяжело «клевали». И хотя длинные стволы стабилизированных пушек завороженно тянулись к далеким буграм в зоне огня, удерживать точную наводку на такой трассе далеко не просто. К тому же бугры странно походили на тускло-серые низкие тучи, и, если бы бугры вдруг тронулись с места, нельзя было бы понять, где кончается земля и начинается небо: серый дождь стирал горизонт.
Я стрелял первым во взводе, знал, до чего трудно ориентироваться в движущейся машине, особенно наводчику орудия. В отуманенных зеркалах перископов, в узком поле зрения прицела, качаясь, ползут на тебя нечеткие, одинаковые контуры высот, смутные распадки, и попробуй угляди среди них серое пятнышко цели, которая возникает на десяток-другой секунд. Зазевался — привезешь назад неизрасходованный боекомплект, а за такую «экономию» ставят двойки.
Вот почему, когда с исходного ушел экипаж младшего сержанта Головкина, я не отрывался от бинокля. Будь видимость идеальной и такой же идеальной будь трасса, по которой на боевой скорости двигался танк, мне все-таки не стало бы спокойнее. Зная уже, чего стоят по отдельности те четверо, что сидели под броней машины, я не знал, чего они стоят вместе. Перед стрельбой командир роты, ссылаясь на непогоду, предложил усилить экипаж опытным водителем, однако я отказался. Конечно, и мне хотелось отличной оценки — стрельба-то зачетная! — но еще больше хотелось увидеть экипаж в серьезном деле. Сложится хороший экипаж — оценки он добудет сам.