А дождь так и не кончился. Дороги в поле расквасило до безобразия, мы на вездеходе еле до городка добрались. Не завидую соседям нашим. Когда мы с песней в полк вкатывали, они на ночное занятие уезжали...
Спит казарма, а дождь все шуршит и шуршит по стеклам. Спать-то сладко в такую погоду, а на танкодроме завтра по уши в грязи купаться будем.
Не люблю осень — все теперь скверно: погода, настроение, дела. И желаний — никаких, даже злость на Рубахина рассосалась за день. Но от своего не отступлюсь».
Рядовой Анатолий Ильченко:
«Вторую неделю хожу как шальной. Вечером глаза закроешь — мелькают шкалы, угломеры, тысячные, гироскопы, формулы, траектории — трескучий каскад линий и чисел. Да еще эти самые числа рожи всякие корчат, и каждая ефрейтора Рубахина напоминает. А по ночам, во сне, сумасшедшие огневые задачки решаю и решить не могу.
Все началось после беседы с нами лейтенанта Карелина. Собрал он экипаж и спрашивает:
— Вы с кем соревнуетесь, не забыли?
— Помним!
— Не похоже, что помните. Вы с отличниками тягаться решили, а перемен не вижу. На стрельбе сплоховали — не самое страшное. Поправитесь. Если работать, конечно, будете хорошо. Ваши соперники взаимозаменяемости учатся — вот где вас не побили бы. Да вам и без того полезно иногда ролями поменяться. Наводчику не худо в шкуре командира побывать, заряжающему и водителю — в шкуре наводчика. Взаимности больше, если понимаешь, каково соседу твоему.
Давайте-ка, — предлагает лейтенант, — сегодня же и начнем. Рубахин поучит огневым премудростям Ильченко и Белякова, Беляков Рубахина.
И тут младший сержант говорит:
— Товарищ лейтенант, с Ильченко и Беляковым я лучше сам займусь. А то он их научит, пожалуй...
Мы все дыхание затаили. Рубахин побледнел, и мне тогда первый раз его жалко стало. Раньше, бывало, злость брала на командира, когда он делал вид, будто не замечает, как ефрейтор нас с Беляковым заместо себя во все дырки сует. А тут — жалко... Это же почти одно и то же, как если бы младший сержант отказался с ним на ответственное задание пойти. Хорошо, лейтенант сумел сгладить минуту. Он и говорит:
— Вам, Головкин, одному со всеми не управиться. А Рубахин в своем деле дока. Ну если уж из него учителя не выйдет, лишить поручения всегда успеем.
Сергей встал и отвечает, а у самого голос дрожит от обиды:
— Какой из меня получится учитель, вы, товарищ лейтенант, узнаете через месяц. Запомните мое слово: на первой же стрельбе Ильченко штатных наводчиков заткнет за пояс.
Лейтенант засмеялся:
— Боюсь, забуду. Вы лучше слово такое дайте командиру танка — уж он-то запомнит.
— Ладно, запомним, — буркнул младший сержант.
Прямо камень с души упал. Но я лично не долго веселился. В тот же вечер Рубахин и насел на меня. Решил доказать свое командиру танка, а отдуваться теперь мне. Пробовал урезонить его: не собираюсь же я становиться профессором огневых наук. Ругается: захочу, мол, станешь. Куда денешься? Он — ефрейтор, наводчик орудия, считай, заместитель командира экипажа. Так что изволь подчиняться. Мало ему классов и огневого городка — в курилке спасу нет. То вопрос из теории стрельбы подбросит в самой середине какого-нибудь лирического разговора, то в идущую по шоссе машину ткнет пальцем:
«Скорость? Дальность? Упреждение?..» Ошибись попробуй — до семи потов гонять будет.
Тяжко. И все-таки хорошо. Смотрю на пушку, на прицел, на блоки стабилизаторов или гидросистему — они для меня словно добрые знакомые. Понятные, молчаливые, умные существа. И надежные, очень надежные друзья.
Помню, месяц назад, когда потихоньку заглядывал в прицел или дальномер — оторопь брала: все резко, четко, близко. Пойми попробуй, сколько до цели: тысяча метров? две? или все три? Теперь — шалишь! С первого взгляда расстояние становится известным. Мне казаться начинает — мои глаза считают сами.
Стреляю пока условно, однако экран никаких сомнений в моих способностях не оставляет. На нем все промахи и попадания видны. Промахов в последнее время почти нет. И такое чувство приходит — будто не снаряд, а мой собственный кулак из ствола вылетает в нужный миг. Уж кулак-то всегда можно направить куда следует. Сказал об этом Рубахину, тот ответил: привычка, мол, к оружию вырабатывается. Может быть.
Все же он замечательный наводчик, наш Рубахин! Теперь я это не с чужих слов знаю. Стыдно и вспоминать, что хотел удивить его ловкостью рук при снаряжении пулеметной ленты.
А Головкин ничего не забыл. С ефрейтором разговаривает только официально. Тот делает вид, будто ему наплевать, но в душе переживает. Я-то хорошо вижу, ведь мы почти все личное время вместе проводим. Курить он даже стал чаще. А уж работу свою никому не передаст. Недавно подошел я помочь ему орудийный ЗИП почистить, как он окрысится: