Лейтенант наш, кажется, со всеми симпатичными девчатами перетанцевал. Впрочем, несимпатичных на вечере не было. Может, это так кажется после двухмесячного сиденья в полку?.. Да уж лейтенанту нашему можно вовсю пользоваться своими «данными». Высокий, притягательный, веселый, а главное — человек с положением. Любая пойдет.
Познакомил он Белякова с одной хохотушкой. (Тоже, носятся у нас все с этим Беляковым.) Впрочем, ничего у них, конечна, не выйдет. Полная противоположность. Правда., Беляков весь вечер ходил за нею, как теленок, да на лейтенанта поминутно оглядывался. Наверное, двух слов связать не мог, чтобы поговорить, помощи ждал. Как будто командир взвода обязан помогать своим подчиненным в таких делах.
Провожать гостей до КПП пошли многие. Беляков, на удивление, — тоже. А я вернулся в казарму, взял наставление по огневому делу и засел в ленинской комнате, пока все не вернулись к поверке. Правда, никаких траекторий не видел. Все «оптика» чудилась. Небось еще сниться станет. Она потом этой «оптикой» так и стреляла в нашего лейтенанта. Головкин начал было за нею ухаживать, а как заприметил, куда она поглядывает, — сразу ретировался. Но лейтенант, кажется, ее единственную и не пригласил ни разу... Тоже глупенькая. Не понимает, что для нашего лейтенанта и танцы эти, наверное, были воспитательной работой. Он хитрый парень — конечно, наставлял девчонокчтоб солдат в самоволку не сманивали. У нашего батальона с техникумом связи давние, так что многие танкисты там знакомых имеют.
Но все к лучшему. Стань она в меня своими глазищами стрелять — неизвестно, чем бы кончилось. Об этих девчонках только начни думать — в голове места свободного не останется. А мне еще законы баллистики туда вталкивать надо.
И все-таки до чего хороша!.. Интересно: провожает ее кто-нибудь сегодня?..»
Лейтенант Иван Карелин:
«Вчера заряжающие взвода стреляли из танков. Упражнение начальное, несложное, и все же приятно, что Ильченко отличился. Ротный даже пошутил: жаль, мол, выше пятерки оценки нет. Держит Рубахин слово. Но и Головкин — тоже. Напомнил ему, чтобы отметил наводчика и заряжающего, так он тут же объявил Ильченко благодарность, а Рубахину слова не сказал. Зря. Эта пятерка, пожалуй, больше ефрейтору принадлежит, чем его ученику.
Что же такое в Головкине открылось? Твердость или случайное упрямство? Гнет теперь палку в обратную сторону, а ведь там, где трещина, и чуть-чуть перегнуть достаточно. Приходится следить...
А Рубахин-то за слово благодарности в огонь пойдет. Похвали его командир танка, он, пожалуй, гордыню свою тут же переступил бы — экипаж как экипаж. Но заставлять Головкина не годится. Самому похвалить? Еще хуже. Воспримут как торжество Рубахина над командиром танка. Тогда уж не жди добра.
Везет мне на упрямцев.
А Ильченко каков! Похвалил его — он в ответ:
— Товарищ лейтенант, да я, если хотите, стрижа влет могу теперь из пушки сбить. Как-никак натренировался!
У кого он хвастать научился? Может, Рубахина влияние? Но тот услышал — за рукав дернул и говорит:
— Помолчи, «стриж». Лучше готовься к очередной тренировке — следующее упражнение посложнее будет.
Ильченко сразу поскучнел. Надо сказать командиру танка, чтобы не перехлестнул Рубахин через край с дополнительными занятиями.
Беляков вот еще тоже. Кажется, уж лучшего солдата и не надо, если бы не приходилось каждое слово из него клещами вытаскивать. Один изъян в человеке, а душа неспокойна за него. От таких замкнутых ребят жди ЧП. Раз молчит — непременно что-то затаил или задумал. Поди заберись ему в душу! Когда человеку двадцати нет, всякая неудача личного свойства кажется ему глухим углом, дальше которого и ходу нет. А толкнись посильнее в тот угол— стенки у него, оказывается, стеклянные. И впереди все видно, и разбить легко...
В первые дни службы солдат только и знает казарму, да плац, да танки, да стрельбище. Но не одной службой жив он. Вот и улетает каждую свободную минуту мыслями к той, которая обещала ждать, вспоминает каждую подробность, с нею связанную, и начинает казаться — всех она красивее, всех вернее, всех лучше. И вдруг письмо: «Прости, прощай, люблю другого». Такая тоскливая пустота окружит — свет не мил. Танкострелковыми ее не заполнишь.
Некоторые командиры, я знаю, думают, будто молодежные вечера для солдат, танцы, диспуты и прочее — лишь пустое времяпрепровождение и даже предпосылки к самоволкам. А вот у меня после шефского вечера душа стала спокойнее за Белякова. В шутку познакомил его с одной хохотушкой, «шефское» поручение ей дал — занять парня до конца вечера, — а она, похоже, всерьез увлеклась. Да и Беляков наш за месяц столько не улыбался, сколько за те два часа. Пара хоть куда: она минуты не помолчит, он час может слушать не перебивая. Такие не наскучат друг другу. Самое главное, мне теперь ясно: никакой трагической любви у Белякова в помине нет. Дома тоже все в порядке на сей счет давно справки навел. Может, обидели чем, может, просто характер, но тут уж легче. Хотя успокаиваться мне, конечно, рано.