Люди. И хорошо, что они такие неодинаковые, и трудно с ними по той же причине. В строю, в танке, в боевой линии они должны быть, как патроны, в пулеметной ленте. У патронов начинка тоже разная: в одном — легкая пуля, в другом — тяжелая, в третьем — зажигательная, в четвертом — бронебойная. Но калибр один. Попробуй-ка насуй в ленту разнокалиберных патронов!..
Людей «калибрует» дружба.
Все-то ты знаешь, Карелин, а экипаж в твоем взводе пока неблагополучный, и в двух других тоже свои перекосы имеются. Наверное, побольше работать тебе надо и поменьше рассуждениями заниматься.
А еще жениться не худо бы. Тогда, быть может, проблемы «психологической совместимости» на личном опыте решать научишься,
Отчего вдруг мысли такие? От вечернего одиночества, пожалуй...
Стой! Раз уж заикнулся, не торопись обрывать на многоточии свои излияния и признайся заодно: тебе не очень-то хочется обрывать их? Только не криви душой, Карелин, не прибавляй и не убавляй от того, что было с тобой.
Можно подумать — ты святоша, Карелин, когда расписываешь, как знакомил своих загрустивших солдат с хорошенькими девчатами. Но ты совсем не такой, ты и для себя приглядел одинокую «тростиночку» у стены клубного вала в тот самый вечер. Ты видел, как ее приглашали танцевать, как пытались за нею ухаживать твои танкисты, а она — ты и это видел — соглашалась на танец лишь из вежливости и снова спешила на свое место, поближе к стене, словно боялась, что мощные вздохи полкового оркестра способны вынести ее из клуба. Какие у нее были глаза! Весь зал одновременно умещался в них, а в самом центре его все время оставался беспечно танцующий лейтенант в кителе цвета морской волны со сверкающими погонами.
Вон ты какой наблюдательный, Карелин!
Ты танцевал с другими, иронизируя про себя по адресу той «тростиночки»: как бы взглянула она на этого красавчика, предстань он перед ней одетым в мокрый и грязный рабочий «скафандр» где-нибудь на танкодромной трассе, на танковой мойке или в момент, когда читает нотации провинившемуся танкисту?
И все же ты снова и снова оглядывался на нее — ты боялся принять желаемое за действительное: вдруг ее глаза следят совсем за другим лейтенантом, сержантом или рядовым?
И все же ты ощущал неизъяснимую ревность к каждому, кто подходил к ней с приглашением, — даже к Ильченко и Головкину, — ты испытывал облегчение, когда она после танца вежливо избавлялась от партнера.
И все же ты не пригласил ее танцевать единственно из боязни — как бы не ответила тем холодно вежливым кивком, которым заранее предупреждают о согласии на единственный танец, не более. Попросту говоря, ты ее побаивался.
И все же тебя словно подтолкнули к ней, когда пошли провожать гостей до автобуса...
Теперь ты знаешь, Карелин, эта девочка поступила в техникум после восьмого класса и учится на втором курсе, — значит, ей едва семнадцать. Она жила в селе, которое ты не раз видел на топографических картах, там у нее осталась мама, по которой она сильно скучает. Ты знаешь, что она много занимается, редко где бывает, кроме кино, — вот почему ты до сих пор не встречал ее, хотя совместные вечера танкистов и студентов довольно часты...
Ты не так уж мало узнал, Карелин, за короткую дорогу от клуба до автобусной остановки. А надо ли было узнавать?..
И почему тебе, Карелин, стало тревожно за нее, когда она уехала, хотя вместе с нею были ее друзья? Почему по дороге домой ты жалел, что не сел в автобус вместе со студентами? Почему тревога за нее нисколько не уменьшилась и теперь?..
Стой, Карелин! Ответь сначала: почему ты задаешь себе такие вопросы? Уж не потому ли, что девочка эта очень уж обыкновенная и все же тебе тревожно за самую обыкновенную девочку?.. Ты ведь мечтал о необыкновенной.
Нет, ничего ты пока не знаешь, Иван Карелин, кроме того, что послезавтра — вождение танков, на котором тебе руководить учебной точкой, а ты еще эа план тренировки не брался, не говоря уж о конспекте. Ставь-ка, брат, свое любимое многоточие...»
Виктор Беляков наконец-то пожалел, что не завел личного дневника. Пожалуй, теперь, после трех дней безделья в полковом медицинском пункте, он сумел бы преодолеть отвращение к бумаге. Оно родилось еще в учебном полку, на втором месяце службы. Стоял дневальным по роте и, когда курсанты ушли на занятия, решил скоротать время над письмом. То было единственное в своем роде письмо за всю его жизнь. Виктор писал бывшей однокласснице, с которой дружил, даже целовался однажды, и которая вдруг сообщила ему, что собирается замуж. Обиженный и уязвленный, он писал ей, однако, что не смеет ни в чем упрекать ее, поскольку сердцу не прикажешь. Но пусть она все же знает: Виктор Беляков по-прежнему любит ее, она для него навсегда останется первой и единственной любовью и, если ей будет плохо, пусть вспомнит о нем...