— Сколько угодно. Только, пожалуйста, не на наших боках и затылках, — проворчал Рубахин.
Виктор засмеялся, ослабил зажим ларингофонов — чтоб голоса его не слышали в танке — и, когда в дымно-зеленой глубине экрана возникли звездочки огоньков, горящих на далекой танкодромной вышке, запел под ровный и спокойный грохот мотора:
Были два друга в нашем полку...
И оттого, что он не слышал собственного голоса, казалась естественной и бесчувственность ноги. Какие там ощущения, если сама броня стонет от бешеной гонки!..
Виктор очнулся, услышав свою фамилию, произнесенную лейтенантом Карелиным. Было непривычно, странно слышать собственную фамилию по радио — пусть это радио местное, полковое, и говорит в микрофон твой командир, все равно твое имя словно отделяется от тебя самого, звучит официально и строго, как на суде. Наверное, это потому, что слышат ее одновременно многие люди.
«...Да, имя этого водителя Виктор Беляков, — глуховатым голосом говорил лейтенант. —Его, наверное, еще немногие знают у нас, потому что он вместе со своим командиром танка недавно закончил учебное подразделение... Он продолжал вести танк, и дорога к исходному была теперь прямая. Препятствий — никаких, и через несколько минут гусеницы пересекли бы заветную линию. Отмечая на схеме маршрута положение танков по докладу командиров экипажей и контрольных постов, я уже поздравлял себя и свой взвод с первой отличной оценкой, как вдруг затрещал телефон. Звонили с одного из дальних постов, доклад был неожиданный, не имеющий отношения к вождению. Оказывается, минуту назад наши контролеры остановили неизвестного человека. Он бежал на огонек танкодромной вышки и наткнулся на контрольный пост... Солдат докладывал торопливо, и я не сразу даже понял, о чем.
— Он, товарищ лейтенант, говорит, что шофер колхозного автобуса. Сам по пояс мокрый, заледенел уж весь, а сушиться и переодеваться не хочет. Говорит — некогда, просит: «Выручайте, ребята, там, на дороге в поле, детишки замерзают...»
Лейтенант умолк ненадолго, и Виктор вдруг вспомнил, до чего неправдоподобным и необъяснимым показался ему приказ командира танка, прозвучавший в шлемофоне, когда до исходного осталось каких-нибудь полтора километра:
— Водитель, стой! Поворачивай назад!..
Младший сержант Валерий Головкин:
«...Чего не передумаешь за одну минуту, когда тебя почти у исходного завернут назад. Шли мы хорошо, с опережением норматива, правда, Беляков очень уж нерасчетливые рывки стал делать, но я думал тогда — он просто нервничает. В последний момент всегда кажется, что время тебя обгоняет.
Открыл я люк — по лицу словно рашпилем прошлись: мороз, видно, под тридцать. Время около девяти, в декабре — это ночь глухая. В открытый люк на большой скорости, как в реактивное сопло, тянет — у меня под меховой одеждой мурашки по телу забегали. Однако терплю, осматриваюсь в темноте, даже удовольствие испытываю. Осточертел этот «телевизор», то бишь прибор ночного видения. Одно дело, сидя в домашнем кресле, кино смотреть на экране, и другое — созерцать на похожем экране дорогу, по которой с сумасшедшей скоростью несешься в машине. Так и подмывает высунуться наружу и убедиться, что перед тобой настоящая твердая земля, а не какая- то зыбкая, фантастическая подделка под нее. Ощущение такое, будто висишь черт знает где, раскачиваешься и вот-вот сорвешься. Беляков наш молодец все-таки — прет без страхов и сомнений, как при дневном свете. Наверное, таких вот и берут в космонавты. А впрочем, великое дело — привычка и опыт. Он все же штатный водитель...
Дорога рядом, а мы по обочине шпарим. По дороге нельзя — «генеральская». Не то чтобы по ней одни генералы ездили, но для полигона, конечно, приличная дорога: гравий, песочек, стоки, трубы, мостики. Исключительно для колесного транспорта. Танкистов на такие не пускают. Наши законные пути там, где нет никаких дорог, кроме следов от гусениц. Комбат даже специально предупреждал: за каждый метр, пройденный на танке по автомобильной дороге, командиру и водителю — сутки ареста. В общем-то, правильно: нашему брату только позволь — через неделю в округе проходимых дорог не останется... И все же обидно. Насколько, думаю, норматив сократили бы, сверни мы сейчас на «генеральскую»!..
И вдруг:
— «Рубин-три»! Доложите, где находитесь...
Едва доложили, в ответ команда:
— Поворачивайте назад! Задача отменяется, новую получите, на марше! Боевая задача!..
Ушам не верю, однако скомандовал поворот, и Беляков так затормозил, что я едва носом в откинутую крышку люка не заехал. Вот лихач!