Именно в ту минуту мне хотелось сообщить им важную весть. Ефрейтор Рубахин назначается командиром танкового экипажа в другое подразделение. Рядовой Ильченко станет наводчиком орудия. Заряжающим в экипаж придет новый солдат.
Да, в жизни военных людей всякая история кончается расставанием.
И вдруг я вспомнил, как после первой стрельбы эти четверо стояли по колено в грязи около этого самого танка, на этом же полигоне, как они прятали глаза от командира и друг от друга и каким разным было выражение их лиц...
Я не стал сообщать им такой важной для них вести. Я не хотел, чтобы им было грустно в ночь, когда взвод доказал свою настоящую боеспособность. Пусть они узнают все послезавтра из приказа командира батальона...
Им еще два дня служить вчетвером в одном экипаже. И еще целых два дня у меня, видимо, не будет особых забот.
А впрочем, как знать... Сегодня у лейтенанта Карелина важное свидание. И лейтенант Карелин совсем не ведает: один строптивый экипаж доставляет больше хлопот или одна строптивая девушка, которая знает к тому же, что лейтенант Карелин к ней неравнодушен?..
Младший сержант Сергей Рубахин:
«...Сложная штука жизнь, дорогой воображаемый читатель! Представь себе: и Сергей Рубахин в начальники выбился. Да! Но это еще цветочки. Неделю командую танковым экипажем, а понять не могу, кто же в этом экипаже настоящий начальник: я или механик-водитель — первоклассный, лучший механик роты, который все умеет, все знает, на всех покрикивает, даже на своего непосредственного начальника? Куда как легче с молодыми начинать... Однако экипаж только тогда экипаж, когда в нем один командир.
С чего же начать мне воспитание моего мастера? К лейтенанту бегать с жалобами характер не позволяет, да и не для того меня командиром назначили...
Эх, заглянуть бы теперь в личный дневник Валерки Головкина! А впрочем, может быть, свой вести регулярнее? Чтоб в жизни не повторяться, особенно в глупостях. Что ж, попробуем. Продолжение* как говорится* следует...»
1974 г.
РАССКАЗЫ
Тихий август
Возможно, то была учебная мишень, а может быть, боевой самолет, несущий смерть на острых пилонах. Он летел с северо-востока на юго-запад, держась вблизи границы ночи и дня. Он мог легко догнать уходящий день, но не спешил. Пилоту хотелось прийти к цели в такой час, когда уставшие за день люди засыпают...
Стояла середина августа, когда луна ходит высоко, светит ярко, но умиротворенно. Вокруг самолета небо на сотни километров было пустынным, как и северная земля, расстилавшаяся внизу. Белая полоса заката почти не ослабляла лунного сияния, и от самолета на облака падала тень. Оттого казалось — в небе летят два самолета: контрастно черный и молочно-серебристый, ускользающий от взора.
Самолет шел без огней...
Лейтенант Кудрявцев сидел впереди капитана Соснина, собранный, официально строгий, и неотрывно следил за выпуклым экраном локатора. Он сидел, слегка отклонясь в сторону, чтобы капитану виделась вся панель станции, и руки Кудрявцева то нерешительно замирали над этой панелью, то бегали по тумблерам с показной небрежностью.
На боевом дежурстве Кудрявцев держался с Сосниным как подчиненный с начальником, обращался только на «вы», давая понять, что их дружба вовсе не мешает ему быть сейчас в полной зависимости от капитана, который оказался в роли поверяющего, и что он, Кудрявцев, вовсе не рассчитывает на снисходительное отношение к себе. Эта искренняя и слишком очевидная забота лейтенанта о субординации в другое время рассмешила бы Соснина, а теперь он лишь морщился. Наконец не выдержал:
— Ты — хозяин расчета и, пожалуйста, оставь эти свои «разрешите». Поступай как знаешь. Надо будет — сам вмешаюсь.
Кудрявцев понял: капитан не в духе и следует держать ухо востро. Он наклонился ближе к панели, весь погруженный в созерцание экранов и индикаторов... Кудрявцев удивился бы, узнай, что Соснин видит сейчас не только его работу, но и еще такое, что никак не отнесешь к службе.
А между тем это было так, хотя Соснин успевал отмечать про себя и запоминать даже маленькие погрешности лейтенанта. Экран локатора был сейчас для капитана не просто экраном, но и окном, уводящим его взор далеко от леса, в котором затаилась станция разведки воздушных целей. Светлые, размытые пятна на округлости дымчатого стекла оставались отметками «местников», и в то же время они напоминали ему вспышки глянцевой тополиной листвы, облитой закатным солнцем, а лента развертки убегала вверх, словно знакомая улочка от набережной к центру тихого городка...