Ванин жил в мире, где мужчины больше всего боятся обнаружить свою трогательность. Они щеголяют грубоватым ухарством, одобрительным смехом отвечают на злые шутки о женской верности и постоянстве, и слова о любви срываются с их губ только вместе с холодной усмешкой. Ванин не верил им. Он знал, человек, как и маленький атом, неодинаков на поверхности и в тайных своих глубинах.
Ванин открыл это в ту ночь, когда его друг, отчаянный повеса на вид, произнес во сне имя девушки. Он произнес его так, словно молился. Ванин не мог долго уснуть, завидуя другу и думая о том, что, случись им когда-нибудь драться в небе вдвоем, у него не будет более надежного товарища. Потому что не может быть плохим бойцом тот, у кого на земле остается драгоценное существо, чья жизнь дороже собственной.
В женщинах для Ванина таилась притягательная сила, которая пьянила и пугала сильнее, чем сама земля, когда она несется навстречу с громадной скоростью. Ванин спокойно выводил истребитель из самого крутого пике. Он бестревожно смотрел в черный, грозный своей бесконечностью лик космоса, летя, как снаряд, по параболе в невесомости. Он хорошо знал пороги физических перегрузок в противоракетном маневре. И это он, истребитель-перехватчик лейтенант Ванин, терял всякую уверенность перед незнакомой девушкой где-нибудь в троллейбусе или городском парке. Каждый взгляд ее — вопросительный, дерзкий или робкий — вызывал в нем чувство мучительной незащищенности. И, угадывая ту же незащищенность в ее глазах, в пугливой линии губ, он сгорал и холодел, обращаясь в немую статую.
«Тебе бы, Ванин, девушкой родиться», — посмеялся над ним однажды кто-то из товарищей. Он не обиделся, потому что это было неправдой. Ему хотелось подойти к каждой из тех земных девчонок, каждой сказать лучшие слова, каждую уберечь от чего-то. Но он ждал ту, которую назовет единственной.
— «Кристалл», курс шестьдесят! — продублировал голосом штурман наведения.
Звезды скользнули по стеклу фонаря, огромная сила прижала Ванина к бронеспинке. Он улыбнулся: вот теперь чувствуешь и самолет, и его скорость. Сразу ощутимы верх, низ и все стороны света. Когда долго летишь по прямой в этой адовой черноте, начинаются иллюзии, и верить можно только приборам.
— «Кристалл», курс семьдесят...
Снова сдвинулись звезды. Едва они застыли на месте, Ванин на мгновение повернул голову и увидел ту, которая никогда не утомляла его глаз.
Она светила сбоку, чуть сзади, так же ровно и безжизненно, как все другие звезды. Только Ванину чудился зеленый, веселый огонек — такой она кажется с земли. Когда Ванин повернет домой, на юго-запад, она будет сверкать над заостренным носом «мига» и не хуже радиокомпаса выведет его к родному аэродрому. Ванин часто возвращался по этой звезде, но почему-то не помнил ее названия, хотя была она первой величины, а Ванин хорошо знал карту неба. Он не стал заглядывать в справочник, он поставил ее в ряд со всем, что помогало ему в полетах, он соединил ее земное сияние с голосом женщины, который сопровождал его в любой дали и которым девушка скажет ему однажды: «Прилетай...» Этот причудливый слиток света, звука и собственного ожидания он назвал «Вера». Ванин никогда не произносил такого имени вслух, оно существовало только в нем, оно звучало почти как Вега — звезда его северной родины,— но в имени «Вера» было больше значения. Скорее, то было даже не имя, а именно вера в доброту земли к нему, лейтенанту Ванину, без которой летать нельзя.
Сегодня Ванина снова будет вести к аэродрому веселый зеленый огонек. Ванин обгонит время и вернется домой на заре. И как знать, уж не сегодня ли кто-то, прощаясь, скажет ему: «Прилетай скорее...»
Он прилетит в срок и вдвоем с нею уйдет к безлюдному озеру в степи за аэродромом, где вода кажется малахитовой от близости берез, вся в солнечных рябинках и чистых бликах летнего неба. Он усадит ее на старый замшелый камень, научит слушать шорохи травы и листьев, удивляться воде, которая поминутно меняет оттенки, движется и дышит, ощущать прикосновение солнечных лучей к лицу и рукам, глубокое тепло и покой земли. И когда она все увидит и услышит, он расскажет ей про черную, мертвую вечность, где бесконечна протяженность времени и пустоты, где спутаны вертикали и горизонтали, где нельзя ничего потрогать, где высшая радость — память о земле, на которой тебя ждут и любят, на которой верят в тебя. Тогда она оценит свою земную необыкновенность, поймет, как должен беречь ее летчик Ванин и как сама она должна ждать его возвращений, как дорожить минутами маленького земного времени, в котором они соединены...