— «Кристалл», «Кристалл», цель — курс семьдесят пять, высота двадцать семь тысяч метров. Скорость...
Есть затертые в обыденности слова, которые в иной момент возвращают себе весь жгучий смысл. Вот так слово «цель» отодвинуло все, что мгновениями вспыхивало в душе Ванина, словно отражение неведомых земных излучений. Его жизнь получила точную направленность на цель по курсу семьдесят пять. Неведомая цель наложила запрет даже на его отрывочные воспоминания об уютной земле, о друзьях на аэродроме, о степном озере с малахитовой водой и девчонках с открытой беззащитностью глаз и губ. Разрушить этот запрет, вернуться к ним он мог, только настигнув цель.
— Топливо израсходовано наполовину...
В знакомом голосе не было тревоги — лишь мягкое, чуть настойчивое напоминание.
— Спасибо, — шепнул Ванин, скосив глаза на индикатор топлива...
В уголке экрана, где слабое зеленоватое свечение переходило в слепую темноту, возникла светлая точка. Она сразу попыталась уползти во мрак, и Ванин „уже без команды довернул самолет, заставив точку по-прежнему мерцать на экране.
— Вижу цель, — сказал он земле, и земля из невероятной дали коротко отозвалась:
— Атакуйте!..
Теперь только электронный луч истребителя связывал Ванина с целью и только от самого Ванина зависела прочность этой связи. Все другие связи умерли для него, как они умирают для артиллерийского наводчика, когда в прицеле надвигается танк врага. Но, умирая, они оставляют в человеке инерцию душевных движений, которой хватает по крайней мере на первый удар. Может, потому первый удар бывает особенно сокрушителен.
Истребитель шел на форсаже. Белое пламя ревело в его соплах, тусклыми бликами металось на узких, угольчатых плоскостях. Даже здесь, в разреженном воздухе, машина так накалялась от скорости, что притронься к ее обшивке — ладонь мгновенно обуглится. Отметка цели быстро увеличивалась. Легкими доворотами Ванин неторопливо подгонял ее к четкой золотистой «птичке» на экране. Оставалось уже немного работы, когда цель быстро заскользила в сторону, вниз, и Ванин бросил самолет за нею под таким углом, что потемнело в глазах. Сквозь волну красноватого мрака он продолжал видеть мерцающий светляк — так, глянув на солнце, уже не можешь потушить в глазах желтого плавающего пятна, как бы ни зажмуривался. Но глаза Ванина были широко открыты, хотя веки казались свинцовыми шторками и весь он налился свинцом.
Теперь он знал, с кем имеет дело... Сверхзвуковой высотный бомбардировщик, почти не уступающий современным истребителям в скорости и маневре... Однако уйти от Ванина он не смог, потому что быстрее Ванина летали одни космонавты. И бомбардировщик заметался в небе с таким ожесточением, словно проходил испытания на перегрузки. Вот когда ракетоносец не мог обойтись без Ванина!
Экран вдруг словно вскипел. На нем замельтешили пятна и полосы, они ползли, извивались, скрещивались, образовав плотную серую сетку, за которой почти невозможно стало разглядеть отметку цели. «Ну что ж, я этого ждал...»
Немного усилий потребовалось, чтобы сетка поблекла, истончала и не могла уже прятать близкое и яркое пятно цели.
«Теперь ты попалась! Вот теперь ты мне попалась»,— Ванин со злым наслаждением почувствовал, как легко совмещаются цель и «птичка», словно противник его, поняв бессмысленность борьбы, отдался на волю случая. Наступило мгновение, в которое Ванин как бы ощущал живые токи в длинных телах ракет. Ракеты казались ему сейчас парой гончих, почуявших зверя и рвущих сворку из рук хозяина. Дай им волю — и, как молнии, ринутся вперед, вынюхивая в небе только им доступный след, нагонят и разнесут в клочья того, кто этот след оставляет.
Все человеческие чувства Ванина, задавленные, замурованные в глубине его существа, требовали выхода в кратком мгновении пуска. Но Ванин медлил. Мишень перед ним была не из тех, что слепо летят по заданной программе. Ее вел кто-то опытный и расчетливый — в том Ванин убедился. «Противник» мог и не находиться в самой машине. Возможно, он управлял ею с земли или с воды, но все равно Ванин должен был сейчас понять его до конца, понять: почему он сдался так внезапно, почему сдался в тот самый момент, когда перехватчик занял положение для удара? Ванин ждал только секунду-другую, потому что и тот больше двух секунд ждать не мог — ракеты, скорость которых складывается со скоростью истребителя, не прощают медлительности... И так было обострено внимание Ванина, что он даже не уловил мгновения, в которое целей стало несколько. Они разместились вокруг «птички», все одинаково четкие, все одной величины, летящие с одной скоростью, в одном направлении. Все электронные машины мира не помогли бы сейчас Ванину отличить ту единственную отметку, которая была отражением самолета. Случись пуск секундой раньше — ракеты погнались бы за крохотными, безвредными отражателями. Но Ванин с самого начала знал, где настоящая цель, а где ложные. Почему знал — этого он никогда бы, пожалуй, не сумел объяснить. Надо много раз поднять в небо ракетоносец, много раз схватиться с сильным и хитрым противником, узнать разочарования, боевую злость, мстительное упоение победой, чтобы в решительную минуту почувствовать: ошибиться ты уже не сможешь. Сейчас и была решительная минута, когда опыт, воля, все человеческие чувства, сплавляясь от жестокого напряжения, обращаются в to самое сверхчутье, которое именуют интуицией. Словно в оцепенении, он неотрывно смотрел сквозь влажное стекло гермошлема на единственное желтое пятнышко, не замечая его кричащей схожести со всеми другими. Никто не смог бы измерить его сомнений. Их было столько, сколько лишних отметок на экране, но и сомнения он заглушил, как все прочие лишние чувства, словно они могли спугнуть пятнышко света, к которому он осторожно подводил угольник прицельной «птички»... Пуск случился в самый нужный момент...