Вот здесь, на странице со словами, полными отчаянной веры: «Я приду!..»
В темноте росписи неразборчивы, он угадывает их по памяти, и чудится ему, будто снова идет перед строем взвода, видит устремленные на него полузабытые глаза: серые и спокойные — Стешенко, темные и глубокие — Ташматова, карие, с сердитым выражением полной готовности — Балояна...
Белая полоса надвигается на их лица, они теряют очертания, уходят в глубины памяти, как уходят отражения с поверхности реки, подернутые рябью.
...Метель разыгралась в ту ночь, когда он раздумывал о последних словах Валентины, спрашивая себя, надо ли видеть ее завтра. По комнатке гуляли сквозняки, было холодно под тонким шерстяным одеялом, но ему не хотелось вставать за другим — так и лежал озябший, слушая протяжный свист и шипение ветра, гудение оледенелых водосточных труб, сухую дробь снежной крупы по стеклам. Знакомую тень в окне он увидел еще до того, как раздался стук, вскочил мгновенно и распахнул форточку. Вместе со снежинками в комнату залетел голос Ташматова:
— Тревога, товарищ лейтенант!..
Метель затихла утром, когда тягачи с орудиями на прицепах стояли в степи, посреди реденького березняка. Адский холод усиливал чувство заброшенности. Комбат, обходя колонну, заглянул в кабину, где сидел Головин, спросил с иронией:
— Коченеете?.. Этого я и ждал.
— На что намекает? — разозленно подумал Головин, провожая глазами медвежью фигуру комбата в меховом полушубке. — И ведь посмотрел так, словно перед ним гипсовая статуя.
Головин выбрался из кабины, заглянул в кузов тягача. Солдаты жались друг к другу, стучали валенками в стальное днище.
— Ух, товарищ лейтенант! — Ташматов сморщил в улыбке посиневшее лицо. — Грудь внутри инеем заросла, сердце как лед стало. В Ташкент приеду — месяц на кошме буду лежать, брюхо оттаивать, половину солнца беру себе, другую вам пошлю на зиму.
Сержант Стешенко весело отозвался:
— Солнце что? Вот полтавчаночки у нас! Раз глянет — всю жизнь жарко.
— Что ж ты дрожишь? — спросил кто-то. — Может, наоборот, знобит от ваших полтавчаночек?
Артиллеристы рассмеялись, и как будто слабым теплом повеяло из холодного кузова. Головин испытал признательность к ним за то,что не жалуются, не замерзают в одиночку, скорчившись на сиденьях. Ему захотелось как-то облегчить положение солдат, но что может он, взводный командир, вечно живущий в ожидании вводных? Такая уж его доля —жить по чужим вводным.
Он усмехнулся и тут же помрачнел. Опять знакомые мысли — тяжелые, шероховатые, как жернова, — ворочаются в голове, словно перемалывают тебя самого.
Валя-Валентина, это все из-за тебя. Возникает ли сейчас в памяти твоей скучный человек Александр Головин, умеющий жить лишь по чужим вводным?
«Черт, но где же они, наконец, эти вводные? Долго ли нам замерзать без дела?»
Головин в досаде толкнул дверцу кабины, выпрыгнул в сугроб.
— Воздух!..
Артиллеристы не спеша попрыгали на дорогу, медленно рассредоточились вдоль обочины, для виду приткнулись к снежным отвалам. Решили, наверное, — командир просто греет их. Построив взвод, Головин хмуро оглядел подчиненных.
— О теплых странах размечтались?.. За действия по воздушной тревоге оценки расчетам — плохо!
В строю прекратились шепотки, глаза отрешенно уставились в снег.
— Может, повторим, товарищ лейтенант? — робко заикнулся Стешенко. — Мы думали, это так.
— Как «так»? — вскипел Головин.— Кто вас научил выполнять команды «так»?.. — И осекся. Потом сердито потребовал: — Ташматов, определите скорость ветра.
Наводчик орудия проследил за полетом редких снежинок, сказал неуверенно:
— Метров восемь в секунду.
— А точнее?
— Вчерашний прогноз помнишь? — негромко спросил Балояя.
В строю засмеялись. Головину и самому хотелось улыбнуться, но не позволил себе отмякнуть.
— За неуместные разговоры в строю объявляю замечание, рядовой Балоян.
Стешенко свирепо глянул на заряжающего, тот помрачнел. Самолюбив Балоян — теперь умрет, а докажет, что умеет зарабатывать не только замечания.
— По местам!—донеслось от головной машины, и лейтенант неожиданно для себя прыгнул вслед за солдатами в кузов тягача... Мерзнуть артиллеристам больше не давал. Они лишь кряхтели, озадаченно поглядывая на разошедшегося злого лейтенанта.