Был важный момент, когда тягачи, вспоров белую целину, с трудом развернули орудия для стрельбы по танкам, и комбат, зажав секундомер в кулаке, пристально следил за боевой работой взвода. Секунды стали драгоценными, и все же Головин решился испытать свой лучший расчет.
— Наводчик первого вышел из строя! — раздался его голос в тот момент, когда пушечные стволы тянулись к возникшим на горизонте целям.
Ташматов растерянно оглянулся, шагнул в сторону от пушки, сел прямо в снег. Стешенко метнулся к прицелу...
— Командир орудия убит!
Балоян беспомощно засуетился со снарядом в руках, наконец кое-как сунул его третьему номеру, упал на колено перед прицелом, рванул поворотный механизм, — не в ту сторону! — чертыхнулся, сбил в суете установку прицела, приладился кое-как, а пушка еще не заряжена... Оставшиеся солдаты расчета суетились, мешали друг другу, словно числом их стало втрое больше. Головина охватывала ярость. На кого — он еще не отдавал себе отчета и стоял сжав зубы, не отворачивая красного лица от упорного, крутого северяка.
Едва объявили отбой, Ташматов снял каску, стянул дымящуюся ушанку и, захватив в горсть снега, омыл влажное, соленое лицо.
— Ташкент, товарищ лейтенант.
— А ну встаньте! — скомандовал Головин. — В медпункт хотите угодить? Так некогда отлеживаться, друзья. На тренировках такие болезни лечат. На тренировках! — Он распекал ни в чем не повинного солдата и, понимая собственную неправоту, распалялся еще больше.
Артиллеристы тяжело дышали, пряча глаза. Балоян машинально полировал рукавом полушубка орудийный щит. Водитель тягача, желавший помочь расчету, но так и не нашедший себе работы, виновато поглядывал в сторону березового колка, за который ушли танки.
— Двойка, — сказал комбат, вызвав Головина. И спросил подозрительно: — Что это вы сегодня усложняете? Вводных вам мало?
Головин сумел выдержать его тяжелый взгляд.
— Мало, товарищ капитан. Мало мне чужих вводных.
— Ну-ну... — Капитан не договорил, однако Головин хорошо понял его: «Ну-ну, посмотрим, надолго ли тебя хватит, голубчик. Начинал ты тоже лихо, да уж больно скоро слинял от наших метелей и дождей...»
Была слабая оттепель, когда батарея вернулась с учений. Серые сугробы лежали вровень с карнизами серых казарм и крышей артиллерийского парка. Серые дома в поселке смотрели бельмастыми окнами на одиноко идущего в общежитие Головина...
Позже он узнал, что Валентина уехала на курсы библиотекарей, разузнал, где живут ее родители, и потом как бы невзначай проходил мимо домика, затерявшегося на окраине поселка. Вспоминал каждое слово и каждый ее жест при последнем разговоре, и они казались исполненными тайного значения. Теперь он был уверен: здесь, в метельном краю, прошел мимо девушки, лучше которой уже не встретит. Так не в этом ли самом краю ждала его лучшая жизнь, мимо которой он два года идет с равнодушными глазами?! Его вдруг охватила боязнь, что могут перевести, казалось невозможным покинуть первый в жизни гарнизон бесцветным лейтенантом, которому досталось в удел стыдиться собственной работы, как стыдился на прошедшем учении. Ведь у сильного командира взвод не бывает беспомощным, если даже от него остается один солдат...
«Я научу их воевать так, что взвод будет стоить целой батареи! — повторял он про себя в тот хмурый день,— Я научу их слышать свист пуль на каждом занятии. Комплексные тренировки — вот на чем я вытащу взвод в отличные. Если я не умею обращаться с девчонками — вовсе не значит, что я не умею ничего. Если мне не повезло один раз и другой, я вовсе не собираюсь привыкать к неудачам.
Кто сказал, что судьба Александра Головина — слепая серая кляча?..»
Словно льдины в горячей воде, таяли зимние ночи в окнах прокуренной комнаты Александра. Дни громоздились один на другой — он слишком спешил, слишком круто ломал привычные темпы учебы, слишком много брал на себя, и благие замыслы его не раз летели к черту.
Проверяющий — аккуратненький капитан из штаба — однажды с начальнической ехидцей спросил Головина:
— Чем же вы все-таки занимались сегодня: огневой, тактической, инженерной?
— Мы учились стрелять. При условии, что стреляют и в нас.
— А по-моему, вы ничему не учились, хотя обязаны были тренировать людей по огневой службе. Два часа — кобыле под хвост, только людей измотали.
Нужен характер, чтобы спокойно объяснить аккуратненькому капитану, что «чистая» огневая — бред той самой кобылы, о которой он некстати упомянул. Что командир, превращающий занятие в самоцель, как делал это прежде сам лейтенант Головин, рано или поздно спохватится.