Нужен все-таки характер, чтобы признать слова капитана справедливыми постольку, поскольку комплексная тренировка плохо удалась тогда...
Потом пожаловал на занятие комбат. До чего трудно было держаться своей системы, если тренировка опять не ладилась! А капитан только и сказал:
— Решил учить людей по-новому, а сержантов не подготовил. Да и сам как будто не уверен в собственной правоте. Жаль. Замысел-то отличный...
Есть ли что-нибудь дороже таких слов командира, сказанных именно тогда, когда ты в них больше всего нуждаешься!
И все-таки он не уверен даже теперь, что удержал бы добровольно взятую ношу, если бы не те, кого он учил. Он усложнял их жизнь, а им казалось мало сложностей, они их сами искали, облегчая труд командира. Особенно Ташматов. Подойдет на досуге, глянет строго и опечаленно:
— Беда мне, товарищ лейтенант, Балоян слушать не хочет. Говорю: учиться вместе со мной давай, хорошим наводчиком будешь, а он: «Иди к шайтану, что ты мне — начальник? Скажет лейтенант — тогда учи».
— Скажу, — кивает Головин.
День-другой минет — снова Ташматов вместе со Стешенко перед лейтенантом.
— Хороший наводчик Балоян будет. А третий номер — готовый наводчик, сам учил. Стрелять ему надо. Старики в запас уйдут — замена будет...
Уладили со стрельбой, Ташматов опять на пороге...
С таким не заскучаешь. А чего стоил молчаливый, сероглазый полтавчанин Стешенко! Разве забудешь февральский ветреный день в учебном центре, когда лучший взвод дивизиона, стреляя первым, провалился? Заскучали артиллеристы, комбат мрачный бегает — очередь батареи настала. И вдруг обращается Стешенко:
— Товарищ лейтенант, знаете в чем беда нынешних неудачников? В слепоте. Кроме мишеней, ничего видеть не хотели. Гляньте-ка: здесь у нас затишье, а там, куда стрелять будем?.. Низина, да еще рощи по бокам. Аэродинамическая труба! Там ветер втрое сильнее. Так какая поправка нужна? Ставьте мой расчет первым!..
Поставили. И от первого снаряда мишень — в щепки.
Вот он какой, Стешенко.
Неужели целых два года рядом с такими людьми ждал он какой-то другой «настоящей» жизни?..
Александр не любил думать о прошлом, но все же бывали минуты, когда хотелось вернуться в далекий зимний вечер, полный серого сумрака и серого снега. Он даже готов был заплатить радостями первых успехов за одну- единственную возможность: остановиться на той серой дороге, повернуть назад, войти в тихий зал гарнизонной библиотеки и задать вопрос:
— А все-таки, Валентина Борисовна, принимаете ли вы приглашение скучного человека Александра Головина? Быть может, рискнете?..
Если бы он знал тогда, что она рискнет!..
Внезапно нагрянула весна, отбушевала пенными ручьями, отгомонила птичьим криком, отполыхала жарками в степных логах. Короткое мокрое лето отгрохотало артиллерийскими грозами на истоптанных гусеницами полигонах. Оно осталось в памяти длинной тяжелой дорогой, по которой он идет со своими артиллеристами, заляпанными грязью, злыми, пьяными от ветра и усталости и все-таки налитыми такой силой, которую не подточат ни бессонницы, ни самая тяжелая работа. Он почти физически ощущал в себе всю эту многорукую силу, казалось, взвод — это он сам, его существование отдельно от взвода становилось немыслимым. В те дни он, наверное, не сумел бы и часа найти для грусти и скуки, потому что все свое время отдавал солдатам.
Они отплатили позже, осенью, когда торопливо прокатился на юг озабоченный гогот гусей и где-то далеко, в поределой синеве неба, словно задели слабеющую струну солнечного луча. Ему было не до перелетных птиц — в тот вечер батарея выехала в поле, а ночью навалилась слепая пурга. Деревянные домики учебного центра шатались посреди ревущей тьмы и снега, их опутали стальными тросами и прицепили к гусеничным тягачам. К утру низины сравняло с буграми, березы, еще не потерявшие всей листвы, скрючило в кольца от налипшего снега. Водянистый, покрывший море грязи, он остановил тягачи. Артиллеристы, почти не спавшие ночь, на руках тащили орудия на позиции. Огневые посредники не делали скидок на капризы стихии, и все же взвод успел...
Головин стоял по пояс в снегу, обшаривая биноклем горизонт. Он не смотрел на свои расчеты, и без того зная по голосам сержантов, лязгу затворов, стуку крышек зарядных ящиков, какую работу делают номера. Полгода он добивался, чтобы артиллеристам на подготовку выстрела хватало столько времени, сколько занимает команда офицера. И вот теперь, едва у дальних берез выросли из снега белые тени танков и губы лейтенанта разомкнулись для команды, пушечные стволы должны были смотреть туда, куда нацелен его бинокль. Три слова, повторенных сержантами, — и уже запечатаны в казенниках бронебойные молнии, сдвинулись шкалы и черные паучки прицельных марок намертво вцепились в маневрирующие цели...