Все так у Ташматова, но так ли у Балояна, который впервые работает на стрельбе штатным наводчиком?.. Да, была в Головине тревога, была, несмотря на всю уверенность, и, однако, он не дал артиллеристам лишнего мгновения на самопроверку. Команда — и блескучие клинки трасс протыкают мишени; выстрелы он слышит потом, когда рука его уже снова вскинута, а с губ слетело первое слово новой команды, потому что новые белые тени скользят в белесой испарине снегов — с фланга батарее грозит удар.
Теперь, когда взвод обнаружил себя огнем, солдаты должны чувствовать, как их, неподвижных, в открытом поле, нащупывают черные зрачки автоматических пушек и крупнокалиберных пулеметов с бортов чужих бронемашин. Полгода учил он артиллеристов видеть за мишенью врага, а потому и теперь не дал им лишней секунды, хотя перенос огня неизбежно усложняет стрельбу.
Только бы не просчитались — на повторный выстрел в таком бою рассчитывать нечего. Только бы не просчитались!..
Воздух кажется вязким, когда он рубит его ладонью... Пространство сжалось, лопнуло с оглушительным треском, рыжие мячи взорвались в контурах целей, и те окутались черной пеной; брызнуло жесткими струями красного огня, желтой грязи и серого снега. «Так, Балоян, так их!..»
— Смена позиции!..
Когда время измеряют секундами, а колеса орудий по ступицу вязнут в снегу и грязи — ватники трещат на чугунных от натуги спинах людей. Головин вместе с солдатами ближнего расчета налег на станину орудия, упираясь в снег ступнями и коленями. «Успеть! Надо успеть!..»
Железные голоса тягачей кинулись навстречу. Машины шли прорубленным в снегу коридором на выручку людям, и за потными стеклами кабин краснели распаренные лица водителей. Они не сидели без дела, работали лопатами, пробивая дорогу через низину, и пробили...
Обдав артиллеристов фонтанами снега, тягачи разворачиваются у самых орудийных станин, щелкают стопоры буксиров, солдаты сыплются в кузова, и машины, похожие на тяжелые бронекатера, рвутся к новому рубежу, вздымая буруны снега и грязи, зарываясь носами в волны сугробов, подскакивая на скрытых горбинах степи. Они выносятся из-за увала на фланге контратакующей пехотной цепи, и пока там судят, кто они и откуда, пока разворачиваются в их сторону пулеметы и гранатометы, орудия начинают часто и зло кашлять огнем, бризантные облачка зигзагом скачут над полем, ливневые полосы измельченной стали выкашивают все живое на широком пространстве. От такого огня нет спасения...
Под вечер огневой посредник — тот самый аккуратненький капитан — неторопливо похаживал вдоль строя артиллеристов, стоящих у головного тягача, с любопытством заглядывая в лица солдат, разгоряченные, очень разные и странно похожие выражением глаз. Он никого не хвалил и не бранил, он только искал на этих лицах следы усталости и того близкого к равнодушию умиротворения, когда солдат знает: главное позади и, как бы его труд ни оценили, все равно ждут теплая казарма, сытный ужин и отдых. Но в глазах артиллеристов читались только возбуждение и нетерпеливая готовность... «Вот дьяволы!»
— Объявите перерыв, — распорядился наконец посредник и, удержав Головина рядом, спросил: — Трудно?
— Что трудно? — не понял Александр.
— Командовать, говорю, трудно? Я про ваш взводный интернационал: разные привычки, характеры...
— Характеры у них, товарищ капитан, солдатские.
Посредник еще раз глянул на солдат, сгрудившихся в тесный круг, над которым вился, тая, серый табачный дым, и сказал серьезно:
— Теперь мнения наши совпадают. Кажется, я был не совсем прав тогда. Простите за чистоплюйство. Мне бы засучить рукава да помочь вам, а я... — Он умолк, запрокинул лицо к низким влажным тучам, собравшимся разродиться не то дождем, не то снегом, и Головин услышал далекий, печальный звон — словно где-то за тучами опять нечаянно тронули слабеющую струну солнца.
— Журавль, — сказал капитан. — Наверное, отбился от стаи. Наделает беды птицам эта досрочная пурга.
Головин тоже поднял голову и долго слушал небо, но теперь оно безмолвно клубилось и текло на север. Ему стало жаль запоздавшего журавля, одиноко летящего наперерез ветру над белым грозным безбрежием, и захотелось пожелать ему удачи.