— Догонит, — сказал с убеждением.
Посредник протянул руку Александру.
— Мне пора. Оценку вы, конечно, знаете. Желаю и дальше удач, лейтенант.
В тот миг Александру стало по-настоящему грустно. Что это было? Сожаление о пройденном пути, в конце которого посредник поставит сегодня последний знак — оценку, не способную выразить всего? Или, быть может, Александр заранее слишком верил в успех, и радость от этого оказалась спокойной, оставляющей место для противоположных чувств, и над нею, как над тихой водой, стелилось эхо журавлиного крика, вызывая в памяти безотчетные образы?
Но скорее всего, то было предчувствие новой дороги. Он не знал тогда, что обратный марш в поселок получит для него продолжение. Именно в тот вечер комбат буднично спросил:
— Не тесно на взводе?
— С чего бы, товарищ капитан?
— А с того, что опытному командиру отсиживаться на взводе грех. Ноша легковата и ответственность невелика. Пора батарею принимать, а то опять начнете бить баклуши.
— Н-не знаю, — растерялся Головин.
— Зато я знаю. Потому и рекомендовал вас. Так что получайте бегунок да пожитки складывайте. Долго задерживаться не велено...
Войдя через час в кубрик взвода и увидев лица солдат, Александр сразу понял: знают.
— Куда, товарищ лейтенант? — первым спросил Стешенко.
— В края Ташматова. Ждите в декабре десятикилограммовую посылку тепла.
— Что посылка! — вздохнул Ташматов. — Разве душу по почте пошлешь?.. Это вон только Балоян по почте влюбляется, да все без толку.
Никто не засмеялся, даже Балоян промолчал, и Головин понял: взводу грустно. Значит, его запоздалая любовь к своему взводу не была безответной. Чувство утраты охватило его, и он тогда лишь поверил в отъезд.
— Оставьте адрес, товарищ лейтенант. Может, спросит кто... — Темные глаза Ташматова казались непроницаемыми, и все же Головин мог поклясться, что они с Ташматовым подумали об одном. О зимнем солнце в красной шерсти, о звонком утреннем снеге, алом на равнинах степи и молочно-голубом в тени сугробов...
«Товарищ лейтенант, Валентина Борисовна вернулась...» Было ли это?
— Я напишу, Ташматов. Я напишу, когда у меня появится точный адрес...
Он так и не написал. Ему досталась трудная батарея, и не поднималась рука писать, будто все в порядке, все идет как надо. Да и вспоминать прошлое было некогда — незнаемые прежде заботы захлестнули его, как они захлестывают всякого, кто начинает новую дорогу. А когда не пишешь месяц, другой, писать на третий кажется неловким и ненужным. Куда писать? В прошлое?..
Но недавно на артиллерийском полигоне ему вдруг почудилось, будто у ближнего орудия работают Стешенко, Ташматов, Балоян, хотя перед ним были люди с другими именами, другими лицами. Вверенная ему батарея, еще четыре месяца назад худшая батарея в полку, на глазах обретала железный характер его первого взвода.
Все всколыхнулось, словно ветер прошел над устоявшимся озером, поднял на поверхность тяжелую жгучую воду глубин, и рябит широкое зеркало от расходившихся течений. Вот отчего не спится...
Светлеет в комнате, уже отчетливо видны автографы на книжной странице. Опять далеко-далеко кричат казарки, и голоса их звучат отчетливее; быть может, они поднялись в небо, пробуя крылья и высматривая дорогу в тот край, где научились летать?
...Письма похожи на птиц и не боятся зимы. Но разве душу пошлешь по почте? Ты прав, Ташматов, душу носят с собой.
За окном медленно розовеют цветы, усыпавшие голые коричневые сучья. Вот так на закате розовеют снега в степи после мартовской метели. В такую пору северный поселок уютен и тих. Знакомо проскрипит дверь проходной военного городка, и дневальный встретит незнакомого офицера стандартным вопросом: -
— Товарищ старший лейтенант, разрешите узнать цель вашего прибытия? .
— Простая цель у меня, браток, полюбоваться снегами.
Солдат хмурит брови, но документы в порядке, и он понимающе улыбается: знаем мы эти снега. «Улыбайся, парень, улыбайся. Ты еще о снегах затоскуешь...»
По-весеннему хрустит ледок на расчищенной дорожке, оттаявшие окна домов и казарм наполняются теплым светом. Вон то большое окно затеняют книжные полки, и в нем — полузабытый силуэт лица, знакомая челочка... «Не дури, Головин, не дури. Пусть даже это она — все равно поздно: такие девочки с челочками недолго ходят невестами в дальних гарнизонах... Шагай прямо, Головин, шагай к старому своему гнезду, — видишь, казарма распахнула двери навстречу». На крыльцо высыпают артиллеристы, но редко мелькнет знакомое лицо, хотя не прошло и полгода... Глухо стучат сапоги по стертым ступеням лестницы, по деревянному полу широкого коридора... Странно, до чего тесным кажется взводный кубрик комбату Головину. Склоненный над книгой солдат у окна нехотя поднимает стриженую голову, темные восточные глаза смотрят без удивления, словно видят того, кого ожидали увидеть. И с грохотом отлетела табуретка, стукнули каблуки, руки легли по швам.