Трасса действительно оказалась опасной. На круто-склонах приходилось удерживать машину от крена, вести так, чтобы не задеть кряжистые деревья. Когда установка облегченно качнулась на первом перевале, старший лейтенант спросил:
— Ну как рычаги?
— Нормально, — улыбнулся Воробьев.
Улыбка у него была тихая, как свет свечи. Но и в полусумраке старший лейтенант разглядел у глаз Воробьева первые и, пожалуй, слишком ранние морщинки.
Скатившись в низину, машина опять с ревом пошла на подъем. Спокойно Громов вздохнул, когда дорога, вильнув, побежала узким карнизом, оплетающим склон невысокого голого холма. Здесь, в затишье, снег был особенно глубок, редкие сосны, выбежав из леса на склон, увязали в нем по пояс, устало опустив сучья. В глухой однообразной белизне пропадали глубина распадка и крутость холма, а ровный насыпной карниз, очищенный от снега путепрокладчиком, создавал впечатление прочной надежной дороги. «Можно бы и скорость прибавить», — подумал старший лейтенант, но Воробьев не спешил. Он хмурился, почти физически чувствуя зыбкость насыпи, размытой осенними дождями и еще не схваченной морозами. Прошедшие первыми машины разбили ее, и теперь насыпь то и дело проседала под машиной, гася скорость, грозя оползти и увлечь установку. Командиру заметить это было труднее, чем водителю.
— Поторопитесь, — сказал Громов. — Отстаем.
— Боюсь я, товарищ старший лейтенант... — начал Воробьев и смолк.
Громову показалось, что машина споткнулась. Мотор взревел, но ощущение движения пропало, хотя гусеницы продолжали скрежетать за броней и вся установка по-прежнему вздрагивала и покачивалась. Глянув в перископ, старший лейтенант оцепенел: дорога и склон холма медленно удалялись, хотя им следовало приближаться.
«Сползаем!..»
Водитель пытался заставить машину идти вперед, но грунт уползал из-под гусениц, многотонная тяжесть и крутизна неудержимо тянули вниз. Воробьев понял, что в этой борьбе ему не одолеть, и, рванув рычаги, нажал тормоз. Машина, осев, замерла.
— Приехали, слезай! — зло бросил Громов, выбираясь из люка. — Эх, Голубев, где ты?
Картина была невеселая. Насыпной карниз разрушился, машина сползла по склону, развернувшись кормой вниз. На тягач тут рассчитывать нечего: ни с одной стороны не подъедет. Но хуже всего — колонне хода нет. О последствиях даже думать не хотелось*
Воробьев стоял около гусеницы, вопросительно поглядывая на командира.
— Что будем делать, «властелин техники»?
— Съезжать надо, товарищ старший лейтенант.
— Это куда же съезжать-то?
Воробьев указал рукой на дно распадка:
— Туда, больше нету дороги.
— Была же дорога, была, — с досадой ответил
Громов. — А, да что тут говорить! — И, махнув рукой, пошел к командиру батареи. Капитан уже бежал навстречу, прижимая к бедру планшет с картой.
— Опять вы... — накинулся он было на Громова, но, увидев, что произошло, только присвистнул. — Эх, и понесло же нас сюда! Знал ведь я эту чертову насыпь, так нет: попрямее да побыстрее надо. А того не учел, что иная прямая длиннее кривых.
— Отняли Голубева, а теперь...
— Чего вы заладили: Голубев да Голубев! — рассердился комбат. — Что, ваш Голубев по воздуху проедет? Видите, под ногой эта глина оседает, а тут такая махина. Эх, не мог мороз часа на два раньше ударить!
Он поспешно схватился за карту:
— Вот что, рассуждать некогда. Колонну вот здесь выведут на запасный маршрут — и в район... Да, обставит нас сегодня первая батарея. Ну ничего, на стартовых позициях свое возьмем!
— А мы?..
— Спуститесь в распадок задним ходом, в район придете самостоятельно. — И ободряюще улыбнулся: — Ничего, машина не такой крен выдерживает. Как, водитель, не страшно?
— Нет... то есть никак нет, товарищ капитан, — торопливо ответил Воробьев.
Комбат засмеялся:
— Ну, если уж «никак нет», верно, не страшно. Действуйте...
Натягивая перчатки, Громов внимательно вгляделся в лица выстроенных у машины ракетчиков.
— Я сам поведу установку, — сказал он. — Вы, сержант, будете подавать мне сигналы руками.
— Есть!
И тогда из строя вдруг шагнул рядовой Воробьев. Он смотрел в глаза командиру:
— Нет, товарищ старший лейтенант. Разрешите, поведу я?..
Видно, ему очень непросто было решиться на такое возражение. И как ни был Громов расстроен и зол, он не мог не почувствовать, что для этого малознакомого парня понятие личной чести и доверия так же свято, как для него самого. Лиши сейчас Воробьева возможности вырвать машину из опасной ловушки, он, чего доброго, посчитает себя на всю жизнь оскорбленным.