— Хорошо, — сказал старший лейтенант. — Быстро за рычаги... — И подумал: — «А парни-то мои сочувствуют этому Воробьеву. — Гляди-ка, повеселели, словно минули уже все каверзы, ждущие нас на этом проклятом склоне...»
Медленно плыла вниз тяжелая машина, оставляя в снегу широкий, спрессованный рубец снега. Она именно плыла — гусеницы не доставали до твердого грунта. Все-таки снежная масса на крутосклоне не выдержала собственной тяжести, усиленной напором многотонной машины. Снег стал уходить из-под ног, старший лейтенант увидел, как весь белый склон с нарастающей скоростью потек вниз, изламываясь и вздуваясь причудливыми горбами.
«Оползень!.. Снежный оползень...»
Он был, конечно, не таким страшным, как лавины в больших горах, однако машина, не имеющая сцепления с твердым грунтом, частично оказалась в его власти и скользила по снегу, как на лотке.
Проваливаясь и падая в текучем снегу, старший лейтенант бежал следом. Он ничем сейчас не мог помочь водителю и только боялся, как бы тот в растерянности не начал тормозить. Тогда машину может развернуть поперек склона, потащит бортом вниз. А там — хороший камень под гусеницу либо встречный выступ, и все...
Но Воробьев и не думал тормозить. Видно, этот парнишка имел все-таки характер и знал, что сейчас единственная возможность сохранить власть над машиной — это заставить ее двигаться внутри скользящей массы снега. А когда установку начинало заносить, Громов видел, как расчетливо водитель укрощает движение забегающей гусеницы и машина выравнивается. Словно качающаяся стрелка компаса, которую все время привораживает единственная точка в пространстве, ракетная установка неизменно обращалась лобовой броней к вершине холма.
— Молодец, Воробьев! — кричал Громов, забыв, что водитель не может его услышать.
Уже замирал снежный поток, уже машина достигла дна распадка, как вдруг содрогнулась от резкого толчка и, приподняв корму, остановилась.
«Сели... Днищем на камень... Ничего, это нам не страшно... С этим-то мы как-нибудь справимся», — подумал старший лейтенант.
Воробьев уже суетился около машины, отцепляя буксирный трос.
— Самовытаскиванием займемся, товарищ старший лейтенант? — спросил он тихо, спокойно, словно не скользил только что по краю беды.
— А что нам еще остается? — спросил в свою очередь Громов и выругался: — Вот... Все против нас: дорога, снег, камни!..
Изменчива и сурова зимняя погода северных широт. С утра потянул северян, и за каких-то три часа нить термометра укоротилась на два десятка делений. Снег стал сухим и колким, как толченое стекло. Однако под машиной он оказался спрессованным почти до твердости льда. Две попытки сняться с камня с помощью троса ни к чему не привели.
— Еще раз-другой — и трос сотрется, лопнет, и мы так и останемся на этом проклятом камне,— хмуро заметил Громов. — Придется долбить и выбрасывать из-под машины снег.
Двое ракетчиков уже орудовали лопатами. Воробьев с минуту наблюдал за ними, а когда они опустились на колени, зарываясь под машину, отобрал у товарища лопату.
— Я маленький, мне ловчее...
— Поберегите силы,— посоветовал старший лейтенант.
— Нич-чего, я привычный, — рубя и отшвыривая куски льдистого снега, ответил солдат. — Я до армии зиму пош-шоферить успел... Молоко из совхоза в город возил. Зимой в степи... такое бывало...
Он орудовал лопатой, уже лежа на животе. Кто-то из ракетчиков, едва успевая отгребать летящий из-под машины снег, пошутил:
— Ты, брат, часом, не вятский? Как в присказке: один под стогом — семерых на стогу заваливаешь.
— Не, я из сибирских, — глухо отозвался Воробьев.
Между днищем и обледенелой землей работалось неловко. Плотная меховая куртка связывала тело, как веревками. Воробьев расстегнул ее, а потом стянул совсем. Перчатки в спешке он оставил в машине. Теперь солдат лежал на снегу в одной гимнастерке. Но, разгоряченный работой, вначале не чувствовал холода. Однако тридцати-градусный мороз скор на расплату. Пальцы рук деревенели на холодном черенке лопаты, от неловкого положения немели плечи и шея...
— Как вы там? Не устали? — озабоченно спрашивал старший лейтенант. Но Воробьев ловил в его вопросе лишь тревогу о тех дорогих секундах, из которых складывалось время, отведенное им для выхода на огневые позиции.
— Нич-чего, товарищ старший лейтенант, нич-чего. Мы привычные. — И с новым остервенением рубил и отбрасывал назад твердый, брызжущий снег. — Нич-чего, мы и не такие морозы видали, нич-чего...