— Вот так обстоятельства! — рассердился Нечаев. — Да и стоит ли ехать-то, когда у нее такие колебания?
— Стоит! — с вызовом отрубил Самарин.
Нечаев вздохнул, сочувствуя ротному и завидуя ему в душе. Сам он женился неудачно. Долго служил в отдаленном гарнизоне, где выбирать не приходилось. А годы шли, друзья обзаводились семьями, и он обзавелся, поверив минутному чувству к женщине, случайно встреченной в отпуске... Семейная жизнь его состояла из сплошных трещин, но тем сильнее заговорило желание помочь Самарину! А помочь не мог: учения не отменишь. Один ротный в отпуске, другой только назначен. Отпусти еще Самарина — без рук останешься.
— Приходите после учения, может, что и придумаем, — ответил он как можно суше. — А пока дайте ей телеграмму: «люблю» и все прочее — учить вас в таких делах, надеюсь, не надо.
— Что телеграмма? Три строки! — огорченный возглас Самарина выдал его тщательно скрытое волнение.
— Дайте телеграмму в триста строк. Это стоит подороже, во всяком случае, в рублях. Она оценит, — Нечаев нарочно язвил, давая понять, что разговор окончен...
И вот позади учения, и, кажется, сама судьба шла навстречу Самарину, однако он не хотел принимать ее дар без согласия комбата. В другое время Нечаев оценил бы это в своем подчиненном, но тогда глаза его видели только указатели минного поля, вдавленные гусеницами в речную гальку. Никто в батальоне не имел права на поощрение, потому что оно было бы косвенным поощрением майора Нечаева. А Нечаев-то отлично знал, чего он заслуживает.
Майор отрицательно качнул головой. Лицо старшего лейтенанта стало хмурым и замкнутым. Он вытянулся перед командиром полка, ровным голосом отчеканил:
— Товарищ полковник, прошу предоставить краткосрочный отпуск с поездкой на родину... лучшему водителю роты...
О своем отпуске Самарин больше не заикался. После учений всегда находится много работы, и только через месяц Нечаев, спохватясь, извлек изпод стекла рапорт старшего лейтенанта. Сам пошел разыскивать Самарина и застал его в ротной канцелярии. Тот сидел за столом, подпершись рукой, и не сразу заметил вошедшего майора. Вяло поднялся. Заметив в руке комбата собственный рапорт, криво улыбнулся:
— Обстоятельства отпали, товарищ майор.
Нечаев увидел на столе телеграфный бланк, взял его и прочел: «Вышла замуж... прости».
— Так, значит, ваша телеграмма ничего не изменила?
— А я и не посылал никаких телеграмм... Написал после учений, да, видно, поздно было...
Нечаев вспомнил свои слова насчет стоимости телеграфных строк, и стало ему неловко... До чего нелегкое занятие быть командиром! За каждым твоим словом — последствия, не говоря уж о поступках. И это «минное поле», — черт бы его побрал! — оно уже легло поперек жизни одному человеку.
Майор снял фуражку, сел за стол напротив Самарина, убрал телеграмму с глаз.
— Может, оно и к лучшему? — спросил он и сам поверил, что к лучшему. Хуже, если женишься невпопад — он-то это на себе проверил, — а у Самарина, кажется, могло и невпопад случиться. Но в глубине души майор понимал, что занимается самооправданием.
— Вот что, товарищ ротный командир. Дела ваши на службе не так уж плохи, а это, в конце концов, — главное. Я к вам за помощью. Возьмите-ка вы под свой догляд нового соседа вашего. Опыта у него ни на грош, — боюсь, дров не наломал бы. Думаю, и в ваших интересах поскорее человека на ноги поставить. Не говорить бы заранее, да уж язык больно чешется, все равно не утерплю: в штабе мне намекнули, чтобы преемника себе готовил.
Знал Нечаев, какой бальзам пролить на сердечную рану Самарина: побольше доверия и чуточку лести. Чем сложнее работу наваливали на старшего лейтенанта, тем веселее он становился. Ведь отличают людей, главным образом, сложными поручениями. А к отличиям Самарин был очень неравнодушен. Да и есть ли равнодушные к славе люди, выросшие из того поколения мальчишек, над которым взошла радуга отцовских орденских лент?
Нечаев и сам принадлежал к ним...
Командир своей личностью обязательно отзовется в подчиненных — это Нечаев слышал не однажды. Пожалуй, ни в ком другом он не узнавал себя так часто, как в командире первой роты. Ему льстило такое самоузнавание, но в иные минуты, когда Самарин слишком уж явно вторил интонациям и манерам комбата, Нечаева охватывало беспокойство. И тогда майор раздражался, ему хотелось даже, чтобы Самарин вступил в спор, сделал что-то вопреки его воле. А тот лишь удивленно поглядывал на сердитого командира и на каждое новое требование отзывался с новым рвением. Раздражение Нечаева скоро проходило, и он снова любовался исподтишка исполнительным, словно стянутым в тугой узел командиром первой роты, так похожим на комбата майора Нечаева.