Чтобы снять неловкость затянувшегося разглядывания, она спросила: «Здесь поблизости есть мост? Можно перейти?»
— Милая моя, нет здесь никаких мостов. Мы внизу, среди доков. Сразу видно — деревенщина.
Мюриэль минуту поразмыслила. Такого рода дерзость нельзя оставить без ответа. Но если она поддержит его тон, то, возможно, даст повод к некоторому сближению.
И она сказала: «Если вы хотите, чтобы и впредь мы встречали друг друга с неким намеком на радость, с моей во всяком случае стороны, то советую в корне изменить тон».
Выражение сдержанного лукавого довольства озарило его лицо, но тут же исчезло. Он спустился на несколько ступенек, но не приблизился: «Разрешите мне встать на колени и вымолить прощение?»
Еще минуту назад Мюриэль приписывала его развязность естественному желанию «сына слуги» быть на равных с госпожой. Теперь ей стало ясно, что он добивался именно того, что получил: ощущения близости, сообщничества. Она попала в ловушку.
Она произнесла холодно: «Что за глупости. Я не собираюсь причислять вас к своим друзьям. Теперь, я думаю, пора возвращаться. Жаль, но вам придется проводить меня. Иначе я не найду дорогу».
— Погодите, пожалуйста. Тут так чудесно.
Место и в самом деле было колдовское. Мюриэль действительно не хотелось уходить. Замкнутость пространства и уединенность придавали всему окружающему значительность почти религиозную. Резкий холод не заглушал, а напротив, обострял восприятие. Мюриэль вновь повернулась к быстро струящейся реке. От реки пахло гнилыми овощами и одновременно, очень тонко, водой.
— Вы учитесь в каком-то техническом колледже? — не оборачиваясь спросила она у Лео. Он теперь стоял рядом с ней.
— Учусь. Но мне это не очень нравится. Я ничего не смыслю в математике. Там есть один парень, прямо из Кембриджа, который нас дрессирует. Я не врубаюсь. А вы как в математике?
— Неплохо. Но школьная математика — это совсем другое.
— Другое. Это выше моего понимания — такой способ мышления. Мое сознание всякий раз бунтует. Преподаватель все время говорит о чем-то конкретном, а до меня не доходит. Не могу объяснить. Пожалуй, брошу и буду искать работу.
— Но не огорчит ли это вашего отца?
— Отца? Какое мне дело, огорчит или нет?
— Разве вы его не любите?
— Люблю ли я его? Читали ли вы Фрейда, девушка? Извините, я, кажется, опять нагрубил. Известно, что все мальчики ненавидят своих отцов. А вот девочки, наоборот, в отцов влюблены.
— Я в своего не влюблена, — рассмеялась Мюриэль. — Но я не сомневаюсь, что ваш отец гордится вами. Вы же получаете стипендию и все такое.
— Ему безразлично. У него куча денег. Он же писатель. Может, настоящий, а может, притворяется. А привратником он просто так, для забавы нанялся. Надоест, и он уйдет. Такой шутник.
— Вот как?
— Корчит из себя бедного русского беженца, а сам и не русский вовсе. Он немец. Банкирская семья из Прибалтики, знаете ли. Прожил в Англии всю жизнь. Денег масса.
— А, ну-ну. А кто ваша мать?
— У меня замечательная мать. Вы должны с ней познакомиться. Она, конечно же, англичанка. С отцом они давно расстались, и она снова вышла замуж. За какого-то лорда из северной Англии. Я к ним частенько наведываюсь. Чрезвычайно светские люди. Я питаю страсть к своей матери.
— Как интересно.
— Моя мать очень красива и очень эксцентрична. Боюсь, это у нас фамильное. Знаете, какая страсть гложет моего отца?
— Какая?
— Игра. Все русские — игроки, да будет вам известно.
— Но вы только что сказали, что он не русский.
— Ну, эти прибалтийские немцы берут пример с русских. Папаша обожает рулетку. Он может себе позволить. Едет в Монте-Карло, потом начинаются муки совести, и в виде покаяния он нанимается на какую-нибудь невзрачную работу. Вот сейчас у него как раз такое время. Но вскоре опять сорвется.
— Понимаю. Наверняка, он и вам дает достаточно денег.
— Ни гроша. Потому что он меня ненавидит. Ему хотелось иметь дочь. Все отцы ненавидят своих сыновей. Они их боятся. Молодой побег грозит старому дереву и все такое. История старая, как мир.
— Печально. Сколько же вам лет, Лео?
— Двадцать. Можно, я буду звать вас по имени?
— Можно.
— А можно спросить: вам, Мюриэль, сколько лет?
— Мне тридцать четыре.
Мюриэль тут же подумала: могла сказать и сорок четыре, тоже неплохо.
— Наверное, у вас большой опыт?