— Что вы ищете?
Темное лицо Пэтти вынырнуло из-под лестницы. Видно было, что дверь в кухню открыта.
Мюриэль медленно прошла мимо нее в кухню.
— Я оставила на столе одну вещь, — глухо сказала она.
— А, эту картину? Икону Евгения? Так я ее нашла и отдала ему.
— Ты отдала ему?
— Да, а как же. Что, по-вашему, я должна была делать?
— Но она моя! — это был уже не голос, а вопль. Пальцы царапали воздух. — Я нашла ее! Я собиралась вернуть ему. Тебе следовало оставить там, где увидела. Это не твое дело. Я должна была вернуть!
— Ну, что теперь поделаешь, — Пэтти повернулась к Мюриэль спиной и принялась помешивать суп, дымящийся в кастрюле на плите.
— Ты знала, что она моя!
— Ничего такого я не знала, — ответила Пэтти. — Все равно ведь она не ваша. Я просто нашла ее здесь. Не следовало вам вот так ее бросать. Ее могли снова украсть.
— Нет, ты намеренно. Я нашла ее, я хотела вернуть. Ты намеренно…
— Ох, не будьте ребенком. Какая разница, кто вернул? Главное, она вернулась, — Пэтти продолжала помешивать суп. — Знали бы вы, как он обрадовался.
У Мюриэль началась истерика. Вопль вырвался, казалось, не из гортани, а прямо из самого сердца.
— Не надо так шуметь, — сказала Пэтти. — Кто-нибудь услышит.
— Слушай меня, черт побери!
— А ну, уходи из моей кухни, — уперев руки в бока, приказала Пэтти.
— Это не твоя кухня. Ты просто служанка и не забывайся.
— Ах ты, маленькое отродье. Вон отсюда, не то схлопочешь.
Мюриэль стала надвигаться на Пэтти. Та попятилась.
— Ты не посмеешь меня тронуть, Пэтти О’Дрисколл. Я разорву тебя на куски.
— Закрой рот, гнусная невоспитанная мартышка! Вон из кухни, говорю тебе!
— Ты убила мою мать! Ты убила мою мать, черная сука!
Пэтти перестала пятиться и оскалилась в усмешке.
— А ты помешала своему отцу жениться на мне! — крикнула она. — Ты погубила меня, погубила всю мою жизнь. Ненавижу тебя. Я всегда тебя ненавидела.
Мюриэль толкнула тяжелую кастрюлю. Пэтти пронзительно закричала. Суп пролился на пол, кипящие капли брызнули ей на ноги и на передник. Пэтти продолжала кричать. Мюриэль ногой пнула кастрюлю.
В кухню вошел Карл. Следом за ним Евгений. Вопли Пэтти перешли в рыдание. Карл включился в действие: «Чем раньше, Мюриэль, ты покинешь этот дом, тем будет лучше. Подумай. Успокойся, Пэтти. Мисс Мюриэль уходит от нас. И мы должны быть к ней добры в это оставшееся время. Ну, ну, Патюшечка, ты ведь не пострадала, нет?»
Карл обнял рыдающую Пэтти.
Пройдя мимо Евгения, Мюриэль вышла из кухни.
Глава 19
Маркус Фишер пребывал в настроении, близком к восторгу. Ему уютно сиделось в гостиной Шедокс-Браун перед гудящим камином. Шторы были задернуты, скрывая хмурый серый полдень. Под мягким светом лампы на скатерти из ирландского полотна золотились россыпи крошек от бисквитного торта. Маркус допил чай и поставил пустую чашку прямо на тарелку, измазанную клюквенным джемом, хотя Нора много раз просила его так не делать. Он сказал:
— Важна именно эта его серьезность, его страсть.
Нора вернула чашку на чайное блюдце.
— То, что вы мне рассказали, нисколько не убеждает меня в его серьезности. Он или сумасшедший, или развлекается за ваш счет.
— О, вы не понимаете, — сказал Маркус и чихнул.
— Ну вот, говорила же я, что у вас начинается простуда.
— Вы ошибаетесь.
Маркус приложил все силы, чтобы передать Норе впечатление — он льстил себя надеждой, что это мистическое впечатление — от встречи с Карлом. Пересказывая речь Карла он несколько изменил сцену — представил ее как здравый диалог между двумя братьями, в котором ему была отведена своя партия. Несправедливо было бы упрекнуть Маркуса в абсолютной лжи. Ведь пока Карл говорил, он действительно думал, как ответить, во всяком случае после того, как все закончилось, точно думал. А о том, что Карл его ударил, он умолчал решительно. Этот удар был чем-то чрезвычайно личным. Нора не поняла бы его смысла, истолковала бы упрощенно, как еще одно доказательство неуравновешенности Карла. А между тем удар этот должен был привести к просветлению. Более того, это был знак любви. Брат подарил ему жизнь, заставил ожить в тот миг, когда они оказались лицом к лицу. Любовь — вот имя этой близости.
Он не мог не согласиться, что чувство, его охватившее, не что иное, как влюбленность. Его так ошеломило красноречие Карла и так потряс этот удар, что он не сразу понял, что произошло. Но потом, на улице, в пронизывающем вечернем холоде, все его естество как будто изменилось. Он чувствовал сияние, словно сам излучал тепло и свет. Ему было хорошо, даже слишком хорошо. Глаза его сияли, губы сами собой расползались в глуповатой улыбке. Он не сразу осознал, что с ним, но потом ощутил, что это как-то связано с ударом. И только затем величественный образ Карла вырос перед ним и уже не отпускал его воображение.