— Простите, но я не понимаю.
Как будто справляясь с удушьем, Мюриэль сжала в ладони край скатерти, наклонила голову и на миг зажмурила глаза.
— Это я нашла вашу икону.
— Как вы сказали?
— Это я нашла икону и принесла ее. Пэтти просто заметила ее в зале. Это я должна была отдать икону.
— Значит, икона была у вас? Вы взяли ее… Я не понимаю.
— Это слишком сложно. Говорю вам, я нашла ее. Я как раз собиралась отдать, но Пэтти ее украла.
— Украла? Боюсь я вас не вполне понимаю, — сказал Евгений. «Она опасна», — подумал он, неприязненно глядя на нее.
Мюриэль впилась в Евгения горящим взглядом. Лицо ее выражало не иначе как ненависть.
— Ну, когда венчальные колокола зазвонят для вас с Пэтти? — выдавила она.
Евгений почувствовал гнев — маленькую красную точку в центре его поля зрения.
— Это касается, думаю, только нас — меня и Пэтти.
— Значит, вы собираетесь жениться? Вы влюблены? Пасторальная сценка, которую я застала на кухне…
— Не лучше ли вам оставить нас в покое? Вы пришли что-то сказать? Говорите и уходите. Меня ждут дела.
— Нет у вас никаких дел, — откинувшись на спинку стула, произнесла Мюриэль. Лицо ее стало вдруг гладким, непроницаемым, оно дышало холодом, как слоновая кость, как алебастр. Она глянула вверх, на икону.
— Думаю, вам следует кое-что узнать о Пэтти.
Страх предчувствия сжал сердце Евгения.
— Я не хочу с вами говорить…
— Тогда просто выслушайте. Надеюсь, для вас не тайна, что Пэтти — наложница моего отца.
«Не хочу… не надо», — пытался произнести Евгений.
— С отцом она в связи уже долгие годы, — продолжила Мюриэль четко и ясно, как на уроке. — Из-за нее отец ушел от матери, из-за нее мать погрузилась в отчаяние и умерла. Отец пользуется ею, когда хочет. Вот и на прошлой неделе, в пятницу днем они занимались любовью на полу, в его кабинете. Я слышала… как животные. Так что поинтересуйтесь у Пэтти, и увидите, что будет.
Евгений приложил руку к сердцу. С силой надавил на грудь. Что-то темное рвалось из него, а он не пускал. «Это ложь». Но его слова прозвучали так слабо, словно и не слова уже это были, а травинки, сухие и ломкие.
— Спросите у нее.
— Пожалуйста, уходите.
Она выполнила то, ради чего пришла, и осталась — тонкая, холодная и твердая, как игла. Евгений едва заметил, как она покинула комнату.
Глава 21
— Простите, дорогая, это снова я, Антея Барлоу. Может, я излишне настойчива…
— Он не хочет вас видеть.
— Ну, послушайте…
— Что, не понимаете? Он не хочет вас видеть.
— Но позвольте мне…
— Уходите.
— Я знаю, что отец Карл болен…
— Какое вам дело?
— И епископ…
— Хватит, убирайтесь.
— Но, Пэтти, поймите, отец Карл…
— Для вас я — мисс О’Дрисколл.
— Пэтти, милая, я все о вас знаю…
— Нет, не знаете. Никто обо мне не знает, никто.
— Бедняжка, понимаю, с вами что-то стряслось, поделитесь со мной…
— Ишь чего захотела! Ну-ка прочь от двери!
Обливаясь слезами, Пэтти с силой толкнула посетительницу. Персидская лама сдала позиции. Во мгле миссис Барлоу заскользила по ступенькам и задержалась на кромке льда. Дверь захлопнулась. Пэтти, которая до этого шла в комнату Мюриэль, вернулась в пустой зал. О просительнице она тут же забыла. Опустив голову, она стала взбираться по ступенькам. Добравшись до верха, потеряла тапок, но не остановилась, чтобы надеть его.
Евгений порвал с ней. Она не могла не сказать ему правду, вернее, не согласиться с той правдой, которую он уже знал. Она попыталась объяснить случившееся в пятницу. Ее застали врасплох… только раз… давным-давно все кончилось. Но объяснения не получилось. Стоило ей заикнуться об этом, и она тут же теряла дар речи. Отчаяние мешало ей говорить. Что тут объяснять? Да, она грязная и никчемная, черная, да, она любовница другого. От правды никуда не денешься, даже если бы Карл не овладел ею тогда, он мог бы сделать это в любой час, в любую минуту. Она в его власти. Он — Господь, а она — земля, неподвижная, безгласная, бесконечно покорная. Евгений задавал ей вопросы мучительно, упорно, и чем дольше это продолжалось, тем яснее она понимала, насколько полно, насколько безнадежно принадлежит Карлу. Она давно куплена, и выкупить ее невозможно.
Может, когда-нибудь Евгений простил бы ее, перестал бы испытывать к ней отвращение и вывел бы из дома скорби, где она прозябала. Все могло случиться. Беда в другом: она была неотъемлема от этого дома. То, в чем он ее обвинил, — часть ее самой, и никакие благодатные свадебные колокола не могут ее изменить. Она была далека от него, целомудрие их общения было мнимым. Пэтти не сделала никакой попытки удержать Евгения. Он отвернулся, и она разжала руки. Все кончилось.