— Но я не посетитель. Я ее опекун.
— Тебе никогда не удавалось ничего для нее сделать. Несколько писем за долгие годы — на большее тебя не хватило. Никакой ты не опекун.
— Опекун! Опекун! — выкрикнул Маркус. В этом крике прозвучало отчаянное стремление утвердить свое собственное существование.
— Твой визит не принес бы ей ничего, кроме огорчения. Она живет мечтами, далеко отсюда.
— Что ты хочешь этим сказать? Что она стала странной… неуравновешенной… что?
— Какой у тебя затейливый язык. Нет, нет. Просто у нее свой мир.
— Но я должен убедиться…
— Тебе не кажется, что ты становишься излишне навязчивым?
Раздался смешок, мягко прошуршала тяжелая ткань. Маркус отпрянул.
— Прости, Карл. Стыдно признаться, но мне страшно. Я хочу, чтобы зажегся свет. Странно говорить в темноте. Я теряюсь. Карл, где ты? Неужели здесь нет ни одного светильника? Свечки? Я, кажется, потерял спички.
Маркус ощупью двинулся вперед. Он хотел найти Карла, хотел коснуться его. Голос Карла как будто плавал во тьме.
— Стой спокойно, не то разобьешь что-нибудь. Через минуту я провожу тебя за дверь.
— Не терзай меня. Мы увидимся завтра, правда?
— Прошу, Маркус, не пытайся меня увидеть. Я тоже не имею отношения к твоему миру. Некая метафизическая ошибка есть в том, что мы вообще как-то понимаем друг друга.
— Карл, как ты можешь быть таким недобрым, таким нехристианином?
— Ну будет, будет. Считаю, мы не должны опускаться до этого.
— Но ведь ты не перестал верить в Бога, Карл?
— Ты из тех, кто знает, что сейчас ни один интеллигентный человек по-настоящему не верит в Бога. Мне говорили, ты пишешь книгу на эту тему.
— Но ведь это ложь, Карл, все то, что о тебе говорят…
— Не знаю, что обо мне говорят.
— Что ты утратил веру, но при этом продолжаешь…
— Если нет Бога, то тем большая необходимость возникает в пастыре.
— Но, Карл, тут ошибка, ужасная…
— Если там никого нет, то некому возмущаться.
— Ты шутишь. Это все оттуда… мучение… и тьма… и, Карл, я просто не понимаю. О тебе говорят столько странного. Если ты перестал верить, то, безусловно, следует… Нет, нет, ты просто смеешься надо мной.
— Думаю, ты веришь в Бога, Маркус. И, несомненно, веришь в возможность богохульства.
— Тебе необходимо…
— Хватит. Можешь размышлять об осуждении, но это меня не касается. Теперь я тебя провожу.
— Я не верю ни одному твоему слову.
— Тем легче тебе удалиться.
— Нет, нет, нет!
Маркус чувствовал какое-то физическое волнение вокруг себя, как если бы тьма вскипела. Он покачнулся. От долгого пребывания во тьме в нем нарушилось чувство равновесия.
— Карл, где ты? Мне надо хоть на мгновенье прикоснуться к тебе! Дай мне руку! Карл, я здесь. Я протягиваю руку.
Вытянув руки, Маркус продвинулся вперед. И коснулся чего-то холодного, мягкого. Он сжал это и пронзительно вскрикнул. Что-то с шумом опало вниз. Мимолетное прикосновение сутаны. Смех Карла.
— Что это было? — запинаясь, спросил Маркус.
— Просто морковка. Плоть моей плоти.
— Кажется, мне лучше уйти.
— Отлично. Вот сюда.
Крепкая рука легла на его плечи и подтолкнула сзади.
Оказавшись за дверью, он смущенно припомнил, что в разговоре у него вырвалось имя Элизабет. Но это из-за тьмы. Тьма запугала его. Он сошел по ступеням и остановился, ожидая покорно, пока откроют дверь. Холодный туманный воздух заклубился в проеме.
— Я приду завтра, — смог прошептать он.
— Не приходи. Прощай.
Легким толчком его направили вон из дверей.
Маркус сделал несколько шагов по обледеневшему тротуару. Он услышал, как за ним заперли двери. Ноги у него подкосились, и он как-то плавно опустился, а потом и вовсе сел на землю. И пока он сидел, в доме, он увидел это, зажегся свет.
Глава 8
— Извините меня, это Антея Барлоу из пастората. Вы должны меня помнить. Мне хотелось бы…
— Я вас помню, миссис Барлоу. Если вы хотите повидать пастора, то, боюсь, вам опять не повезло. Он никого не принимает.
— Но, дорогая, поймите. Мне действительно…
— Очень жаль.
Пэтти чувствовала себя несчастной до глубины души. Лондонская жизнь ей не нравилась. Туман и одиночество подавляли ужасно. Теперь она знала, где магазины, но путь туда был долгим и утомительным, а через строительную площадку проходить было вообще неприятно. Однажды она заметила там какого-то человека. Он стоял неподвижно на краю тротуара. Пэтти не знала, как ей пройти мимо. И тут она разглядела, кто это: Лео Пешков неожиданно расхохотался и, подпрыгивая и размахивая руками, исчез в тумане. «Какой противный парень», — подумала испуганно Пэтти.
К тому же роль «стража у ворот» давалась ей все труднее. В том, прежнем приходе, люди уже свыклись, что Карл очень странный. Здесь же довольно часто она не знала, как отвечать. Карл велел ей никого не впускать. И с этой задачей она справлялась все хуже. Карл решил: когда ее нет, никто другой не имеет права открывать. Поэтому, возвращаясь с покупками, она часто заставала нескольких визитеров, томящихся в надежде, что их впустят. Маркус Фишер продолжал названивать. Миссис Барлоу звонила каждый день. Были и другие, жаждущие встречи с пастором, в том числе какой-то мужчина из какого-то комитета, который после троекратного отказа только еще больше распалился. При всем при том Пэтти не жаловалась.
Пэтти тревожилась о Карле. А тревога эта, как всегда неясная, неопределенная, все росла и росла. В прежнем приходе Карла защищала привычка. Он был «этим чудаковатым пастором», и местные жители как бы даже гордились его причудами. На новом месте он стал еще более странным и в то же время еще более незащищенным. Он выступал, огромный и ужасный, из своего окружения, как единственный ставший видимым посланец какого-то иного измерения. Пожалуй, о нем нельзя было сказать, что он целиком и полностью пребывает внутри дома. И держа дверь на запоре, Пэтти иногда чувствовала, что защищает существо, которое тут же оказалось бы жертвой обыкновенных людей — просителей, дергающих колокольчик, — если бы они узнали о его существовании. С отвращением и ужасом они раздавили бы его. Но могло случиться и обратное: явление Карла изувечило бы или уничтожило его врагов.
Пэтти понимала, что эти мысли неразумны. Но как ей самой не удавалось защититься от постоянной враждебности этого мира, так не было у нее защиты и для Карла. Угроза шла отовсюду. К тому же она поневоле начинала побаиваться его самого. Он был очень угрюм и постоянно груб с нею. Его разгневало, что она оставила открытой дверь, ведущую в угольный подвал, через которую и проник Маркус Фишер. Она тогда подумала, что это какой-то негр-великан. Карл выругал ее и прогнал от себя. Пэтти потом долго плакала в своей комнате. Она ему не нужна, она ему отвратительна. От правды не уйдешь: она не принимала ванну с тех самых пор, как они переехали. В ванной комнате, находившейся в необогреваемой части дома, было очень холодно.
Пэтти продолжала мечтать. О том, как уедет, как начнет все сначала. Но все это было в общем-то несерьезно. Мелькало в виде каких-то размытых картинок. Единственная польза от них — хоть какое-то развлечение во время уборки. Новым материалом пополнились эти призрачные видения после рассказа Евгения Пешкова о его жизни в лагере. Пэтти представляла, как она там помогает страждущим и жизнь ее наполняется смыслом. Но кто она, никто не должен знать. Ее слава и венец — все должно оставаться в тайне. Конечно, в ее сердце отложились несколько циничные замечания Евгения о самодовольстве добровольных помощников. Означает ли это, что истинная помощь страдающему неотделима от собственного страдания? По-настоящему добродетельный человек должен творить добро не задумываясь, как творил его Иисус Христос. Евгений сказал: «Для этого надо быть святым». Ну что ж, надо попробовать. Откуда ей знать о собственных возможностях, если она ни разу не пыталась? Хотя кто знает, может, она просто хочет обрести счастье, чистое, без чувства вины, дарящее радость? Может, этим и объясняются все ее мечты? Да, разобраться в этом было нелегко.