Ричард вздохнул тяжко, словно вспомнил что-то давнее в своем прошлом, совсем давнее, когда вагнеровские валькирии еще могли свести его с ума и заставить поверить в то, что он способен перевернуть этот мир и обрушить его в тартарары.
Глава 45
— Этот Маэстро… — Ричард раздумчиво поднял глаза к потолку. — Я по-своему понимаю его, и мне его по-своему жаль. Вы знаете подоплеку его конфликта с Лиром?
— Разве это важно?
— Вы правы. Наверное, это действительно не важно: два человека из прошлого, две тени вступили в схватку сейчас, при свете дня, вовлекая в нее живых людей… Разве это разумно? — Ричард снова вздохнул, прикурил сигару, пыхнул, продолжил уже спокойнее:
— Мир поменялся, И только Лир, этот выживший из ума старик, полагает, что еще правит. Чем он себя считает? Теневым кардиналом канувшей империи? Координатором армии несокрушимых вервольфов или, раз уж территория славянская, волкодавов? — Ричард снова вздохнул, на этот раз сдержаннее. — Все это славно для шпионских романов, но очень плохо по жизни.
Другое время, другие люди в игре. И — другие ставки, — Вы полагаете, Ричард, у Лира малые ставки? — Верхняя губа Глостера дернулась, и передние зубы обнажились в непроизвольном оскале, словно у того самого зверя, которого так неосторожно помянул Ричард.
— Важно не сколько поставлено, а сколько получено. — Ричард успокоился совершенно, он оценил реакцию Глостера: тот не возражал по существу. Теперь осталось только завершить вербовку. Ну да, что это, если не вербовка? Как сформулировал кто-то из нацистских бонз, смысл этой жизни состоит только в том, чтобы тебе подчинялось как можно больше людей, а ты — как можно меньшему их числу. Сделать Глостера подчиненным не удастся, но и заставить этого нерассуждающего бультерьера из Лировой своры заметаться, задрать морду и верхним нюхом почуять нечто… То ли запах сахарной кости, то ли падали… Любое из этих беспокойств Глостера хорошо для него, Ричарда.
— Каждый идиот может играть в русскую рулетку и воображать себя Господом Богом, но что он получает в итоге? — Ричард комфортно откинулся на сиденье, в его речи появились поучающе-профессорские интонации. — Пулю. Вам оно надо, Глостер?
Вместо ответа, Глостер неторопливо достал из кармана портсигар, выудил сигарету, размял, щелкнул зажигалкой, полюбовался пламенем, прикурил, пыхнул, на мгновение окутавшись невесомым голубоватым дымом.
— Лир давно не контролирует ситуацию. Совершенно. Теневая власть призрачна, на свету она пропадает. Скажите, дорогой Глостер , зачем любому из сильных мира сего, из князей власти официальной сейчас терпеть такого конкурента? Который бесцеремонно лезет в дела всех и каждого, руководствуясь — чем? Правом? Но какое может быть право, если нет силы? Ведь у каждого из президентов в их республиках — это вам не Россия! — мощнейшие службы безопасности, преданные лично им. Какие уже теневые заговоры… А Лир распоряжается огромными деньгами и, следовательно, манипулирует и людьми, и событиями. Зачем? К собственной выгоде? Или — из самой человеческой из всех страстишек — страсти к игре? — Толстяк улыбнулся широко и добродушно, произнес с легкой, чуть нарочитой иронией:
— Нет, возможно, есть еще и масонские ложи, и тайные вечери, и клятвы на крови, и шабаши «золотой сотни» богатейших семейств, и камлания иноверцев… Но ведь все это из бульварной прессы и никак не из реальной жизни, нет? — Ричард внимательно и пристально посмотрел Глостеру в глаза.
Тот взгляда не отвел, но и на взгляд не ответил: особое искусство «пустого созерцания», которое может вполне деморализовать собеседника, довести его до истерики, до взрыва… Но только не Ричарда. А все же и он — замельтешил глазами, засуетился, пусть и едва-едва.
— Ну да, ну да… — произнес Ричард скороговоркой. — Наверное, и это возможно, но где-то там, на Западе, и не в нашем районе… — вполне добродушно и миролюбиво произнес толстяк, пародируя акцент товарища Саахова из «Кавказской пленницы». — А если вернуться к нашим баранам… — Голос его стал серьезен. — Глостер, я полагаю, для вас это вопрос оч-н-чень трепетный: что будет, если Лир вдруг умрет? Ведь бессмертных у нас нет.
— Кроме Кощея.
— Смерть Кощеева в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в ларце… И вся эта сборная матрешка — за тридевять земель. Помню, — с добродушной улыбкой сказал Ричард, но, пока он говорил, улыбка эта его угасала, таяла, словно некто невидимый за сценой руководил светом, заставляя его медленно меркнуть, будто театральную люстру. — Я говорю серьезно.
— Куда серьезнее. Это предложение?
— Можно считать и так.
— Тогда… мне предстоит подумать.
— Время терпит.
Время терпит. Но не всех и не всегда. Да и… время не только в разном возрасте течет по-разному, но в разных местах. И если в Москве — оно мчится, словно ветряной шквал по проспекту, погребая секунды, минуты, часы под освещаемыми вечно искусственным светом сводчатыми коридорами подземки, то на юге оно тянется ленивой и сонной клячей… Где год за день, а день за год… И в одно утро умещается столько, а впереди еще целый день — знойный, длинный, тягучий… И такой же длинный вечер, и теплая звездная ночь… Вот и теперь Глостеру пусть на миг, но показалось, что мчатся они по этому полупустому шоссе уже целую вечность… И Москва осталась там, в далеком далеке, и не только в пространстве, но и во времени.
Но как бы там ни было, а решать надо. Решать сейчас. Решать быстро.
Глостер кивнул каким-то своим мыслям, выудил сигарету, протянул открытый портсигар Ричарду:
— Угощайтесь. Ручаюсь, такого табака вы не пробовали.
— Спасибо, конечно, но…
Пусть на секунду, но Ричард смешался. Сигареты он не курил вовсе, да к тому же был почти патологически брезглив и никогда не стал бы угощаться чужой, но… школа. Когда так или иначе вербуешь человека, ну, пусть не вербуешь, привлекаешь на свою сторону или хотя бы нейтрализуешь, превращаешь из недруга в индифферента, уступай ему в мелочах! В тех самых мелочах, которые для тебя значения не имеют, а для него важны, закреплены рефлекторно в тысячах, десятках тысяч повторений… И если тебя угощают сигаретой, сделай человеку приятное, покури с ним, похвали его вкус, его выбор… И он — твой.
— Даже не знаю, Глостер, что вам и сказать… — улыбнулся наиприятнейшею из улыбок Ричард, и Глостер понял, кого ему все это время напоминал сей разожравшийся «офицер удачи», ставший «прапорщиком наживы», догом на побегушках у кого-то из местных политиканов; он напоминал Павла Ивановича Чичикова, собственною персоной!
Сходство показалось Глостеру вдруг столь разительным, что он чуть было не молвил жеманно и витиевато: «Угощайтесь, милейший Пал Иваныч, душа моя…»
Однако вместо этого просто подвинул портсигар ближе к лицу толстяка, сказал:
— А аромат какой…
Интонацию Ричард уловил, взгляд его метнулся, помутнел от горькой досады поражения — последнего сильного чувства, испытанного им в жизни: белая дуга электрического разряда выпорхнула откуда-то из коробочки-портсигара и замкнулась на тяжелом, бульдожьем подбородке Ричарда. Все тело его пробила судорога; словно жестокая лихорадка прошла от век и разом посеревших, обрюзгших щек до кончиков пальцев. Ричард уронил голову на грудь и замер.
Глостер не медлил ни секунды: подвел шокер к шее застывшего на переднем сиденье помощника-телохранителя босса и включил разряд; мускулистое тело выгнулось дугой и опало мешком.
Только теперь Глостер перевел дух: то, что телохранитель опасен, Глостер почувствовал еще на аэродроме по немигающему, будто у змеи, взгляду этого чернявого паренька. Он не успел отреагировать на смерть босса только потому, что оказался не готов к «смене ролей»: он слышал беседу и был уверен, что его босс переигрывает московского гастролера по всем статьям. Да так оно и было бы, если бы Глостер хоть в малейшей степени соблюдал хоть какие-то правила! Побеждает только тот, кто играет по своим правилам, делая вид, что принял предложенные; но есть люди, с которыми невозможно играть. Ричард был из их числа. Как только Глостер почувствовал, что до пансионата «Мирный» живым доедет лишь один из них… Может, он и ошибся, и Ричард вовсе не хотел… В любом случае в таком смутном ремесле, как игра со смертью, лучше убивать первым.