— Не историк… — смутился Влад. — Но читал про это много. И заметки пишу — исторические, для нашей газеты. Только бы понять сначала, что там за протоколы такие были…
— Вряд ли нас пустят на трибуну…, но попробуй набросать заявление от нашей группы, — соглашаюсь я.
День выдался тяжёлый, и я с облегчением вздохнул, когда он, наконец, закончился.
Вечером звоню домой.
— Давление у бабушки скачет, — буркнул в трубку отец. — Нужны лекарства разные. Поищи у себя в Москве. Запиши: каптоприл, резерпин, клофелин…
— Клофелин? Ты там точно названия читаешь? Что, в нашей аптеке нет?
— Что-то есть, что-то в Ростове искать надо. Думаешь, у меня время есть? Вера с детьми крутится, я весь день в совхозе. А бабушке только скажи «больница» — сразу обида на весь день. Тонометр ещё…
— Тонометр у нас же есть!
— Есть. Вера меряет. Но нужен нормальный. А у нас старый. Может, и врёт… Ты на Новый год не приедешь домой? — с надеждой спрашивает батя.
Домой… я уже и забыл, где у меня дом. А батя искренне считает, что этот неказистый домик в ростовской глуши и есть моя родина. А я… я уже не уверен, где она у меня теперь.
— Посмотрим, — отвечаю обтекаемо. — Что машина? Бегает?
— Чиню. Хоть и новая, а сам знаешь, какие у нас дороги…
Про машину бате рассказывать интересно. Пришлось минут десять слушать про подвеску, карбюратор и про председателя совхоза, который, зараза, уже который год не может привести в порядок дорогу до райцентра, — и только потом пойти в душ.
На следующий день нашлась прокурорша Миндубаева Лена, но почему-то в штатском.
— О, ты чего опоздала на Съезд? И почему без формы?
— Я не опоздала, — усмехнулась она. — За три дня приехала. Просто, чтобы Генку не провоцировать, затихарилась.
— А что, поматросил и бросил? — не удержался я.
— Ха! Это я его бросила! — гордо вскинула подбородок узбекская красавица. — Ты-то как живёшь?
— Да вот собираюсь машину покупать. Куплю — покатаю тебя по Москве.
— Буду ждать! — улыбнулась девушка. — Ладно, заседание начинается. Я там с нашим литератором сижу… Если что — я в России, запиши телефон, — деловито добавила она.
Я кивнул… и на секунду завис. «В России» — это она про гостиницу? Или я что-то пропустил, и Союз уже тихо развалился?
За всё заседание ничего интересного не произошло. Ну, по экономике выступил Рыжков. Ну, создали комиссию по доработке закона о конституционном надзоре… Всё как обычно: много слов, мало смысла.
Правда, в конце дня я всё же развлёкся: увидел, как Лешнёв подловил-таки Леночку и куда-то настойчиво её стал зазывать. Миндубаева бросила на меня просительный взгляд… Но нет — это уже ваши личные разборки.
Ещё Илюха приставал с вопросом, когда я заберу свои северную рыбку и икру. Оказывается, он мне их привёз и теперь это добро занимает половину холодильника в его номере — ему, видите ли, пиво ставить некуда.
Вот он на какой «привет» намекал!
В обед забегали Бейбут со Славновым — с новыми ксивами. Оба сияли так, будто им, ни много ни мало, ордера на квартиры вручили… Детский сад. Даже подкалывать неинтересно.
На следующий день, до начала заседаний, я успел заехать в аптеку и купить всё по списку для бабули. После работы зайду на почту — отправлю посылку домой.
Может, опять её сюда, в профилакторий, дёрнуть? Пожалуй, так и сделаю.
Весь день четырнадцатого тоже ничего путного не произошло — опять разбирали экономику, и я, прекрасно понимая, чем всё это закончится, особого интереса не испытывал.
Зато вечером в кулуарах пошли разговоры про Румынию. То ли началось там что-то, то ли ещё нет — толком никто не понимал. Кто-то из депутатов, наслушавшись зарубежного радио, уверял, что в одном из румынских городов уже были попытки митингов — какой-то народный фронт собирался.
Правда, по его же словам, секуритате сработала быстро: организаторов повязали, площадь перекрыли, и на этом всё вроде как закончилось.
— А что, Анатолий, как думаешь, будет успех у протестующих в Румынии? — неожиданно обратился ко мне Андрей Дмитриевич Сахаров, стоявший неподалёку с небольшой группой депутатов.
Вообще, кучковались тут все и всегда: по взглядам, по регионам, по знакомствам. И в этих кулуарных группках решений порой принималось не меньше, чем в зале заседаний.
Диссидент сегодня занимался тем же, чем и вчера, и позавчера: пытался, не мытьём так катаньем, добиться постановки на голосование шестой статьи Конституции. Выступал, кого-то уговаривал, собирал подписи. Теперь вот суёт мне новый текст обращения.