— Надо этому пидору бутылку в одно место заснуть поглубже, сраный извращенец, — презрительно говорит Пашок, когда мы все вместе курим на перемене.
Он на самом деле довольно детально описывает, что хочет сделать с Артёмом, и приправляет всё солидной порцией отборного мата.
— По-моему, это ты извращенец, раз такое хочешь сделать, — перебиваю я и выбрасываю сигарету.
— Ты чо! — Пашок толкает меня. — Ему же это нравится!
Все заходятся мерзким смехом, таким громким, что он почти оглушает меня. Этот смех чуть не рвет мне перепонки.
— Ну конечно! — Перебиваю я. — Если тёлкам нравится, когда…
Влад не даёт мне договорить.
— Ты чо, Диман, — выплевывает он. — Ты, может, тоже того, пидорок?
— Отвали! — Огрызаюсь я.
Я понимаю, что как-то совсем осмелел. Если дальше буду пытаться защищать Левина, то самому не поздоровится. Они же не будут долго гадать, мои верные друзья. Я понимаю, что лучше заткнуться. Тем временем пацаны продолжают в красках описывать, что они хотят сделать с Артёмом, и всё это связано с сексуальным насилием. Какие же они все гетеросексуальные — просто сил нет! Я гей и, по их мнению, самый омерзительный извращенец, но от того, что они сейчас говорят, меня тошнит. У меня мурашки по спине и по всему телу. Ни мне, ни Левину такое и в голову бы не пришло, а им, воинствующим гетеросексуалам, ещё как пришло. Это меня вгоняет в тупик и очень пугает. Я не понимаю этого и не вижу логики. А они всё говорят и говорят, всё не могут заткнуться. Они прямо брызжут слюной, фантазируя и зарываясь в свои больные желания на тему, как бы наказать Левина за то, что он педик. А Левин тем временем по сравнению с ними самый невинный человек. Невинный, чистый, неиспорченный. Да Артём по сравнению с этими жестокими уродами просто непорочный ребёнок. Ему такие мысли, такие шизанутые фантазии никогда в голову не придут. Откуда же только эти натуралы, мои одноклассники, нахватались такого дерьма? Я, насмотревшийся тайком всякой гей-порнухи, о таком и не думал никогда. Откуда же эти гадости в головах моих одноклассников?
Мы возвращаемся на урок. Русский. Полина Сергеевна говорит строго и холодно, и она даже не смотрит на Левина. Раньше она обязательно говорила что-нибудь про Артёма. Обязательно как-то выделяла его, хвалила или задавала какой-нибудь вопрос, на который Левин быстро отвечал, и тогда Полина Сергеевна расплывалась в улыбке. Раньше Артём был её любимчиком, и всех это страшно бесило. Как же всё переменилось. Теперь учительница ведёт себя так, как будто Левина вообще не существует. Даже когда она говорит что-то про члены предложения и Ванёк тут же вставляет грубый комментарий, что «о членах лучше всего спрашивать Артёма», Полина Сергеевна ведёт себя так, как будто никакого Артёма у нас в классе нет. Она даже замечание по поводу грубости не делает, только краснее немного.
В столовой Артём сидит один. Хотя он даже не сидит. Он покупает себе чай и пиццу, но не успевает съесть — в его сторону летят куски хлеба и другой еды. Левин быстро встаёт и выходит, столкнувшись в дверях с парнем из параллельного класса.
— Эй, Диман, — окликает меня Влад в раздевалке на уроке физкультуры, — мы тут чо придумали!
Он заговорщицки подмигивает и хлопает меня по плечу. Наши общие друзья заливаются смехом, таким задорным и радостным, что я сразу понимаю: то, что они придумали, непременно связано с Артёмом. Левин быстро переоделся к уроку и вышел в зал. Конечно, он не хотел проводить лишних секунд в нашей компании. В одном ему всё же везёт — не надо, по крайней мере, притворяться и строить из себя такое дерьмо, какое ежедневно изображаю я. Я иногда так вживаюсь в роль, что маска спадает только, если меня стошнит и вырвет как следует дома. Иногда мне хочется послать всё к чёрту и признаться своим одноклассникам, признаться своим родителям, брату. И будь что будет. Я понимаю, что, скорее всего, кто-нибудь из них меня просто убьет. Скорее всего, это будет мой брат, потому что у других смелости не хватит. Но потом в такие моменты я вспоминаю слова Артёма. Он всегда говорит мне, чтобы я ни в коем случае не признавался никому. Он говорит, что в нашем положении долбанные камин-ауты — это чистое самоубийство. Это может быть не так страшно или даже на руку, если ты какой-нибудь известный деятель или шоу-мен. Тебя, конечно, почмырят и, может, даже уволят с работы, у тебя появится много врагов, но славу твою такое признание точно увеличит. Да и когда ты взрослый, когда у тебя есть дом, в котором ты живешь, рестораны, в которых ты ешь, деньги, которые спокойно лежат на счетах, тогда, может, ничего плохого от камин-ауте и не будет. Тогда, конечно, можно говорить о честности, о том, как надоело прятаться, о лицемерии и двойных стандартах общества. «Не в нашем случае, — всегда с грустной усмешкой констатирует Левин. — Мы дети. Нас просто убьют».