— Ты считаешь, что это самый лучший способ действий? — спросил Джо.
— Я думаю, самый лучший.
— Что ж, тогда я отдаю все в твои руки, Майк. Меня волнует одно: репутация этих двух девушек. Ты ведь меня понимаешь.
— Джо, я это понимаю в три раза лучше, чем ты, и я рад, что могу быть тебе полезен. А для чего еще старые друзья?
— Спасибо тебе.
— Мой единственный совет в этом деле: если люди с тобой заговорят об этом, не превращай это в шутку, но и не показывай, что ты особенно озабочен. Если ты сделаешь вид, будто ничего не случилось, у людей возникнут всякие подозрения, но, с другой стороны… в общем, ты знаешь, что я имею в виду. Держись как можно спокойнее. Что случилось, то случилось. Оно позади. Девочки всегда останутся девочками. Могло быть намного хуже. Примерно так себя и веди.
— В духе Макиавелли.
— Хм. Где же я это слово раньше слышал?
— Что?
— Не волнуйся. Я с этим разберусь. Большущий привет Эдит.
— Спасибо, Майк.
— Сэр, не стоит благодарности.
Несколько недель спустя Фрэн Рафферти сказала Томми, что в гостиной его ждет какой-то человек.
— Какой человек? — спросил Томми.
— Никак не могу запомнить его имени, но работает он в офисе шерифа, — сказала Фрэн Рафферти. — Я его знаю только с виду.
— Скажите ему, что я спущусь через минуту, — сказал Томми Уиллис.
Томми закрыл дверь и прислушался, как тучная миссис Рафферти медленно спускается по ступеням, а потом отворил окно, прыгнул на крышу угольного сарая и выскользнул через задние ворота. Таким образом, Томми сбежал от правосудия, которым ему теперь грозил Суд по семейным вопросам округа Лэнтененго штата Пенсильвания, и в Гиббсвилле его никогда больше никто не видел.
Томми, сам того не зная, помог разрядить все еще натянутые отношения между Джоном Чапином и Майком Слэттери и восстановить их дружбу. Джо Чапин оценил по достоинству махинации Майка Слэттери, а Майк, в свою очередь, заполучил бесценное — особенно для политика — удовольствие сделать человеку одолжение, за которое тот вряд ли хоть когда-нибудь сможет расплатиться. Политика — это своего рода торговый обмен, а именно — обмен одолжениями, и если человеку сделано одолжение, за которое он всю свою жизнь пытается расплатиться, однако одолжение это такого редкостного характера, что расплатиться за него совершенно невозможно, то человек, сделавший подобное одолжение, начинает считать себя не только благодетелем, но и диктатором.
Что бы Джо ни делал в своих поездках по штату и какую бы цель при этом ни преследовал, Майка это ничуть не задевало, поскольку Джо скорее всего не забыл урок, преподнесенный ему в Вашингтоне, и если эти поездки придавали Джо политический вес, они были ценными и для Майка. Поэтому Майк, беседуя со своими людьми из самых разных округов, тонким намеком насаждал в их умах мысль о том, что он не только знал о поездках Джо, но Джо совершал эти поездки с его согласия, а то и по его инициативе. Некто в отдаленном округе штата мог спросить Майка:
— На днях к нам снова приезжал Джо Б. Чапин. На этот раз он приехал на обед в честь нашего старого судьи.
И этот некто вопросительно и изучающе смотрел на Майка.
— Знаю, — говорил обычно Майк с видом, подразумевавшим, что он осведомлен не только об этом, но и о гораздо большем, хотя предпочитает об этом умалчивать.
— И с какой стати, черт подери, этого адвоката из округа Лэнтененго занесло в наши края?
— Многим хотелось бы знать ответ на этот вопрос, но у меня на него целая уйма ответов. Только я не всегда раздаю ответы. Иногда лучше раздавать сигары. Угощайтесь.
Майк, делая вид, что знает о намерениях Джо, и в то же время проявляя уклончивость, незаметно взял на себя руководство его личной кампанией на случай, если это окажется выгодным, но при этом Майк не брал на себя никаких обязательств на случай, если эта кампания зайдет в тупик. И некоторые из его приятелей политиков были почти уверены, что в эти поездки Джо Чапина посылал не кто иной, как Майк.