Они восторженно загалдели, когда перед ними предстала скандинавская Венеция, но порывы холодного ветра напомнили и о полярных медведях.
Возле художника у фонтана собралась любопытная толпа. Зверь сидел, полуоткрыв рот от напряжения — было трудно увидеть что-либо сквозь черные очки — и почти вслепую чиркал по бумаге карандашом. Туристы, сгрудившиеся вокруг него, тыкали в рисунок пальцами и переговаривались. Некоторые смеялись.
В области изобразительного искусства у Зверя явно не было будущего.
Как раз за ним стоял мужчина и сверлил меня взглядом. Я повернул голову, поглядел на какой-то проходивший мимо катер, осмотрел скамейки вокруг меня. Потом снова взглянул на Зверя.
Мужчина позади него по-прежнему не сводил с меня глаз. Он не был похож на шведа. Рыжеватый и бледный, ростом ниже большинства окружающих, но широкоплечий и плотный. Одет он был во что-то дешевое и не шведское: поблескивающие штаны из дралона и плохо сидевшая на нем фуфайка, которую он, может быть, приобрел в магазине «Вулворт», в Белфасте.
— Хэлло, Мик, — сказал я вполголоса.
Его густые рыжеватые волосы спускались локонами по щекам широкого лица. Маленькие уши, маленький плоский нос, тонкие бесцветные губы. Он бы выглядел заурядно, если бы не его глаза — светлые, бледно-голубые, как у алкоголика, и отсвечивающие розовым, как у альбиноса, большие и обрамленные длинными, мягкими и рыжими девичьими ресницами. Они уставились на меня, не мигая. Кто-то сел рядом со мной на скамью.
— Это, никак, с тобой мы тут должны встретиться?
Здоровенный, хорошо одетый сорокалетний мужик, заботливо украшенный загаром.
— Здорово, Ролле, — сказал я.
— Что у тебя за крючок, на котором ты ее держишь?
Баритон у него был глубокий и сочный. Такой вырабатывается уроками правильной речи, курсами офицеров запаса и распеванием дуэтов под утро после пирушки. Обычно у его обладателя еще и звучный смех, и крепкое рукопожатие, но этого мне узнать не довелось.
— А у тебя? — спросил я.
Мы немного посидели молча. Я чуть повернул голову, чтобы проверить, на месте ли Мик. Конечно, там. Не хватало только Гугге.
— Чего ты хочешь?
Он старался, чтобы голос звучал вежливо-утомленно.
— Когда и где будет следующее ограбление броневика? — спросил я.
Это его позабавило:
— Если б я это знал, так поехал бы туда с копилкой для пожертвований.
— Ну, тебе-то это узнать пара пустяков.
Тут уж ему веселиться расхотелось. Он аккуратно положил ногу на ногу.
— Удивляюсь, почему я согласился с тобой встретиться.
Я радостно улыбнулся ему:
— Могу сказать. Во-первых, тебе хорошо платят. Во-вторых, ты хочешь узнать, где дискета.
Он молча посмотрел на меня непроницаемым взглядом.
— А она у меня, — сообщил я. — Она и была-то в компьютере. Удивляюсь, как вы могли ее не обнаружить.
Либо он ничего не понимал. Либо хорошо держался. Ни один мускул на лице не дрогнул.
Я взглянул на Зверя. Рыжий еще стоял у него за спиной. О чем мы говорили, им не было слышно.
— Знаешь, почему я не передал ее в полицию? — спросил я. — Да просто потому, что это единственное, что у меня есть. Для меня это ценная валюта. Единственное, чем я могу заплатить кое за что.
Пока что он надо мной не смеется, подумал я. Пока что он еще не встает, чтобы уйти.
— Ты же знаешь, что в нее встроена какая-то программа подстраховки, — сказал я. — Разделы с деликатной информацией невозможно скопировать. А чтоб расшифровать их, потребуются недели. — Я помотал головой. — Расшифровать я ничего не могу. — И добавил: — Махнемся?
После этого говорить было нечего. Оставалось только ждать.
Он беспокойно задвигал ногами. Переменил позу на скамейке. Откашлялся, но не сплюнул.
Потом повернулся ко мне, но только вполоборота, и сказал:
— Ты знаешь, откуда у этого чертова журналиста оказалась дискета?
Я сидел как пораженный молнией. Медленно-медленно отдал себе приказ досчитать до десяти, прежде чем вздохну, мигну, сделаю какое-то движение. Когда был уверен, что голос не подведет, я облизал губы и ответил:
— Не имею представления.
Ай да Кармен! Ее друг, ее информатор, ее послушный раб Ролле не знал, как дискета попала к Юлле.
— О'кей, — услышал я. — Как мы это сделаем практически?
— Расскажешь о следующем ограблении, — сказал я, — получишь дискету.
Это для него было слишком уж просто. Он задумался.
— А как мы можем доверять друг другу?
— Я тебе совсем не доверяю, — сказал я. — Но я знаю, что получишь ты. Ты получишь сто процентов прибыли, если доверишься мне. Или получишь тюремный срок.
Он вдруг улыбнулся.
— Я не вполне уверен, что ты уяснил ситуацию, — сказал он. Снова этот звучный, поставленный голос. Как соло саксофона. — Но давай сделаем, как ты предлагаешь.
Он быстро поднялся.
— Созвонимся.
Я обернулся, чтобы посмотреть ему вслед. Уголком глаза я заметил, что рыжий отделился от толпы, стоявшей за Зверем. Я остался на скамейке, меня разморило от алкоголя, от пива, от солнца, от ветра и от жизни.
Зверь подошел и уселся рядом:
— Я вас обоих снял.
Я мог только кивнуть.
— Но того, кто стоял за мной, я снять не мог. У меня в затылке глаз нет.
— На затылке, — поправил я.
— Но Бустос наверняка снял, — сказал он.
Мой друг из Акаллы бежал к нам трусцой через двор. Он кинул мне мой старый «никон».
— Их было трое, — сказал он на своем пулеметном испанском. — Третий — высоченный блондин. Сидел в такси. Я их всех снял.
— Спасибо, — сказал я.
— Мне пора бежать. Что бы ни случилось, только звякни.
И он убежал, пересекая двор.
Зверь сидел, вытянув ноги. В руках он держал большой альбом для рисования. Сделанный им рисунок, изображающий Риддерфьерден, был выдержан в духе постреализма. Он бы хорошо смотрелся на выпускной выставке рисунков в детских яслях.
— Почему ты все это придумал так заумственно? — медленно спросил Зверь. — И к тому же опасно.
Я вяло пожал плечами.
— Теперь они знают, где дискета. И Кристина Боммер им больше не нужна.
Зверь отложил альбом, перемотал пленку в «лейке» и вынул ее.
— Дамский угодила, — сказал он.
Он вынул пленку и из «никона», который был у меня. А потом показал мне обе катушки и улыбнулся:
— Но нам теперь явлен враг.
Опять эта ослепительная улыбка, противостоять которой не может никто.
— Точно, — сказал я и рассмеялся. — Наконец-то удостоились откровения небес.
17
— Бертцер.
Он сказал это с привычной самоуверенностью, и по телефону голос звучал моложе.
— Привет, — сказал я. — Я к тебе приезжал, но там было полно легавых.
— Я тут ни при чем. Я ждал твоего визита. Надеюсь, ты получил мое сообщение через «Утреннюю газету».
Я стоял и молчал. Зверь болтался на углу, неподалеку. Мы не сразу нашли такую телефонную будку, которую он одобрил.
— Не разыгрывай спектакль. — Голос Бертцера стал жестче. — Вовсе не трудно было узнать, кто обнаружил мертвого Юлиуса Боммера.
Один-ноль в пользу Карла Юнаса Бертцера. У него, значит, есть связи в полиции.
Я накрыл мембрану ладонью, чтобы мой голос звучал глуше и торжественней:
— Ты дал слово директора-распорядителя.
Он кашлянул и ответил смущенно:
— Я не виноват, что полиция дежурила перед виллой. Я... я свое обещание сдержал. Я не сказал ни слова о том, что ты был у меня.
— Значит, Рюббе? Это он проболтался?
Он снова откашлялся, уже нетерпеливо.
— Я не знаю, почему полиция приехала. Послушай, я хочу поговорить о распечатках.
— Нас подслушивают?
— Может быть. Меня это не волнует.
Я подумал немного. А меня это волнует? Как всегда, когда надо умно и глубоко проанализировать что-то и принять решение, я поступил так: орел или решка?
— О'кей, давай о распечатках.