Карл Юнас Бертцер сделал паузу. Наверное, доставал свои заметки.
— Они не представляют никакой ценности. Возможно, какое-то общее представление составится, но только если изучить весь материал. — И он перешел прямо к делу: — Мне надо взглянуть на дискету. Если ты не захочешь показать ее, наша договоренность недействительна.
Дискета. Просто шлягер этого дня. Откуда он узнал, что дискета у меня? И разве у нас была какая-то договоренность? Орел или решка?
— О'кей, — сказал я. — Сегодня вечером подходит? Я с нею заеду к тебе.
Он откровенно обрадовался:
— Отлично.
Жизнь Карла Юнаса Бертцера обрамилась золотой каемочкой. Значит, придется ему заплатить чуть больше.
— Послушай, — сказал я, — ты знаешь что-нибудь о здоровенном, загорелом и белокуром шведе, который хорошо одевается и красиво поет и которого зовут Ролле?
В трубке — тишина. Он колебался, потому что знал.
— Нечего крутить, папаша Карло, — сказал я, — а то дискеты не увидишь.
Он откашлялся перед тем, как ответить.
— Это может быть Рольф Ханссон, — скованно произнес он. — Который был, да и сейчас он шеф службы безопасности на «Сентинел».
Я кивнул. Плохие новости в моей профессии — это хорошие новости.
— О'кей, папаша Карло. До вечера!
Он сказал еще что-то вежливое, и я ответил еще вежливее, и мы положили трубки, раскланиваясь. Я толкнул дверь будки.
— Еще только один разговор! — крикнул я Зверю. Он выбрал телефонную будку, ведомый латинским пристрастием к драматизму. На вершине Кунгсклиппан, с видом ни на что — рядом лишь стоянка машин, да грязно-черные подворотни. Первые в Стокгольме трущобы с колоннадами, пустые и мертвые, только мусор в деловых помещениях, которые невозможно никому сдать. Нельзя жить ближе к центру, и все же делать покупки приходится в основном по почте.
Машина стояла на Парммэтаргатан, готовая быстро стартовать.
Мы могли вскочить в нее, выехать на Бергсгатан и влететь в гараж полиции, лучшее укрытие в Стокгольме, когда тебя разыскивает группа, расследующая убийство.
Мы могли кинуться по лестнице, триста ступенек вниз с Кунгсклиппан и попасться там, со стертыми ногами, в руки полиции.
Мы могли рвануть в метро в соответствии с теорией Зверя: смываться лучше всего на общественном транспорте. Государственные пути бегства, сказал он, открыты только для изменников родине.
Поэтому мой «пежо» и стоял в тупике, да еще с нарушением правил. Поэтому мы и стали бы легкой добычей квартального полицейского, прояви он просто нормальное усердие и дунь в свой свисток.
Потребовалось три звонка для того, чтобы найти нужного человека в конторе «Сентинел».
— Нуккер, — сказал он внушительно.
— Зачем ты натравил полицию на Бертцера? — Нуккер долго молчал, но я не торопился.
— Я больше в такую игру не играю, — сказал он. — Ты берешь на испуг. Мне это надоело. Чего ты хочешь?
— Распечатки — это мура, — заявил я. — Но... у тебя не пропала ли одна дискета?
Повисло молчание, на сей раз вызванное смятением. Было слышно, как он в чем-то роется. И наверняка включил магнитофон.
— Дискета у меня, — сказал я.
Он тяжело дышал в трубку.
— Янне... Янне... проснись... дискета у меня!
Зверь махал рукой, указывал на часы. Он хотел перебазироваться — из соображений безопасности. Я показал ему язык.
— С тобой хочет поговорить Густав, — уклончиво произнес Ян Нуккер.
— Сколько ты дашь за дискету?
Наконец-то он среагировал быстро:
— А она продается?
— Конечно. Думаю выставить ее на биржу.
— Я могу хорошо заплатить, — сказал он, поначалу с некоторым сомнением. Но потом оживился: — Но мне надо довольно много от тебя узнать, чтобы сделка состоялась.
— Когда ты говорил с Густавом?
— Утром. Я ему сказал, что ты заходил ко мне в субботу.
Значит, Густав Далль все обдумал. И хочет снова меня увидеть.
— Как с ним связаться?
Ян Нуккер назвал два телефонных номера.
— Он ждет твоего звонка. — Тут он на несколько секунд замолчал. — Ты цену на дискету назначил?
— Пускай сперва твой хозяин предложит сумму, — сказал я и положил трубку.
Еще раз толкнул дверь будки и крикнул Зверю:
— Только еще один звонок!
Он сердито погрозил пальцем, но на сей раз соединили быстро. Ответил тот голос, аэропортовский.
— Привет, Верит, — сказал я. — Это я... который с трупом!
— А, привет! — отозвалась она радостно. — Вот тут Густав хочет знать, можешь ли ты... и твой друг... хотите ли вы пообедать с ним сегодня вечером?
Я онемел.
— Алло? — Аэропортовский голос забеспокоился.
— Густав хочет пообедать? — переспросил я. — С нами?
— Ну да. В восемь часов — подходит?
— Разумеется. А где?
Верит вздохнула с облегчением:
— Густав живет в Юрсхольме. Страндвэген. Значит, он вас ждет в восемь часов!
Я вышел из будки, шатаясь. Дискета была просто чудодейственной. Все хотели со мной связаться. Все хотели иметь со мной дело. А теперь Зверь и я будем обедать в Юрсхольме с мужиком, который красуется на витрине шведского финансового мира.
— Зверь? Нас пригласили в Юрсхольм! Званый ужин на Страндвэген!
Он чуть сжался, недоверчиво взирая на меня.
И сказал:
— У меня нету гальштуки.
— Галстука, — сердито поправил я.
Мы застряли в потоке машин на Пульхемсгатан, как раз напротив бункера Главного полицейского управления, и вокруг нас оказались четыре полицейские машины.
— Зверь, — простонал я, — от твоего планирования нашей безопасности у меня коленки стучат друг о друга.
На полу валялась карта Стокгольма. Я ее поднял, развернул и упрятал свое расквашенное лицо между двумя городскими районами.
Может, мою машину разыскивают? Но такими делами заниматься полиция не любит. Зверь, сидевший за рулем, выглядел как террорист. На это полицейские могли закрыть глаза — они торопились на обед. Но лицо вроде моего, двенадцати цветов ярчайшего «Техниколора», заставит их призадуматься. А думающие полицейские — это угроза для общей безопасности.
Я так и сидел, погрузив нос в карту, всю дорогу через Фридхемсплан, пока последняя полицейская машина не исчезла за бугром моста Транеберг. Зверь нарочно отпустил ее подальше, мы отстали, зажатые соседями на этом мосту с видом на прекрасный пролив.
И тут я вдруг захохотал:
— Обед в Юрсхольме? С троцкистом из пампы!
Зверь даже не улыбнулся. Причину я знал.
— Как дела у твоей сестры?
Широкие костлявые плечи дернулись.
— В Тукумане еще идет эта дрянь война.
Мы молча ехали по бетонным лоткам, по которым струился поток жестянок к площади Ульвсундаплан. Потом выехали на Ульвсундавэген, хвастливо-широкую улицу предместья, которая потеряла размах, обстроившись предприятиями. И только тут он вновь заговорил.
— Пятнадцать тыщей крон, — сказал он. — Мне надо пятнадцать тыщей крон.
Я потряс головой. Никому из нас никто бы не дал в долг такие деньги. У нас обоих и так было предостаточно займов. Авиабилеты для банка не гарантия.
— Где ты сегодня ночуешь? — спросил я.
Он жестом ответил: посмотрим, мол. И тут меня ужалило:
— А где ты спал сегодня?
Зверь показал в улыбке свои волчьи зубы, но смутился — я застал его врасплох.
— Тронгсунд, — сказал он.
Я ткнул его в бок кулаком и фыркнул.
— Днем ты телохранитель у меня. А по ночам сторожевой пес у Кристины Боммер. Да где ты спал-то? На коврике у двери?
Ему было явно неловко.
— Сегодня я сплю дома, — сказал я.
Его глаза расширились. И он сказал грустно:
— Нельзя.
— Должен. Жду звонка.
— Кто будет звонить?
Я изобразил жестом «посмотрим», научился у него. И добавил:
— Не знаю. Шанс есть у многих.
Теперь в бок кулаком ткнул меня он. Я засмеялся:
— Русская рулетка по телефону! С тобой когда-нибудь раньше было такое?