Но почему-то эта победа оставляла привкус пепла.
Алина вернулась в свой прежний кабинет — тот самый, из которого её выволакивали под недобрые шёпотки коллег. Маша встретила её слезами умиления, весь отдел устроил импровизированную овацию. Все дружно делали вид, что инцидента не было, что репутация осталась незапятнанной.
Но Алина слишком хорошо помнила. Каждый косой взгляд в дни позора, каждый многозначительный шёпот за спиной. Унижение при обыске личных вещей, недоверие в глазах Станислава Игоревича, который ещё недавно считал её своей протеже. Некоторые раны не заживают от простых извинений.
А ещё была другая рана — куда более глубокая и болезненная. Та, что нанёс Артём своим вынужденным, но от этого не менее болезненным молчанием. Теперь она понимала логику его поступков, осознавала необходимость соблюдать секретность ради государственной безопасности. Но разум — одно, а сердце — совсем другое.
За эти десять дней он ни разу не пытался с ней связаться. Только то короткое, деловое сообщение о снятии обвинений, а потом — оглушительная тишина. Возможно, для него история была закрыта. Операция завершена успешно, преступники задержаны, можно переходить к следующему заданию в послужном списке.
Вечером, устроившись в любимом кресле перед панорамными окнами своей квартиры, Алина размышляла о дальнейшей жизни. Работа шла своим чередом, проекты требовали внимания, но внутри зияла пустота. Словно самая важная часть её души осталась в том времени, когда она была по-настоящему счастлива с человеком, которого любила без оглядки.
Любила ли до сих пор? Этот проклятый вопрос терзал её каждую бессонную ночь.
Резкий звонок в дверь прервал мучительные размышления. На часах — половина десятого вечера. Кто мог явиться в такое время?
Взглянув в глазок, Алина почувствовала, как екнуло сердце. Артём стоял на пороге, сжимая в руках небольшой букет белых роз — точно таких же, что подарил на их первом настоящем свидании после воссоединения.
Алина замерла у двери, раздираемая противоречивыми чувствами. Желание распахнуть дверь боролось со страхом новой боли, надежда — с холодным рассудком. Наконец решимость победила.
— Привет, — произнёс он тихо, когда дверь открылась. — Можно войти?
Она молча отступила, пропуская его внутрь. Артём прошёл в знакомую гостиную, оглядываясь вокруг с каким-то особым вниманием, словно видел это место впервые.
— Как дела на работе? — спросил он, осторожно поставив розы на журнальный столик. — Надеюсь, всё наладилось?
— Более чем. Всё вернулось в прежнее русло.
— Я рад за тебя. Ты заслуживаешь значительно большего, чем те испытания, которые пришлось пережить.
— Испытания из-за тебя, — не удержалась от упрёка Алина.
— Да, — он не стал оправдываться или ссылаться на обстоятельства. — Из-за меня.
Прямое признание вины почему-то ранило сильнее любых отговорок.
— Зачем пришёл, Артём?
— Попрощаться. Завтра утром улетаю — меня переводят в другой отдел, другой город.
Сердце болезненно сжалось. Алина была готова к непростому разговору, к выяснению отношений, даже к жёсткой ссоре. Но не к окончательному прощанию.
— Надолго?
— Трудно сказать. Возможно, навсегда.
Они стояли напротив друг друга посреди гостиной, и между ними разверзлась пропасть недосказанности, взаимных обид и невозможности всё исправить одним движением.
— Я хотел сказать тебе кое-что важное...
— Не нужно, — резко перебила Алина. — Мы уже всё высказали в том кафе.
— Нет. Далеко не всё.
Артём шагнул ближе, и она увидела в его глазах отражение собственной боли.
— Хотел сказать, что каждый день тех месяцев, когда не мог открыться тебе, был для меня настоящей пыткой. Что, скрывая правду, я предавал не только тебя, но и самого себя.
— Тогда почему молчал до последнего?
— Потому что был трусом. Боялся потерять тебя, если скажу правду. И в итоге потерял всё равно, но гораздо более болезненным способом.
Алина отвернулась к панорамному окну. За стеклом мерцали бесчисленные огни вечерней Москвы — города, где они встретились заново, где познали счастье, где всё разрушилось в один проклятый день.
— Знаешь, что причинило больше всего боли? — сказала она, не оборачиваясь. — Не то, что ты лгал о работе. А то, что не доверял мне настолько, чтобы хотя бы намекнуть на правду.