Мать шагнула ей навстречу. В элегантном тёмно-бордовом платье, подчёркивающем стройную фигуру, и с идеальным макияжем, она выглядела скорее как старшая сестра, готовая отправиться на светское мероприятие. Её глаза сияли тем особенным, лихорадочным светом, который Лили видела только в первые недели очередного романа.
— Вот ты и пришла! — щебетала мать, беря Лили за руку и подводя к дивану. Мужчина учтиво поднялся, с интересом разглядывая девушку. — Познакомься, это Игорь. Игорь, это моя дочь, Лили.
Лили молча смотрела на мужчину. Тот ответил ей снисходительной, чуть покровительственной улыбкой, обнажившей ровные белые зубы.
— Очень приятно, Лили, — его голос был низким и бархатистым, словно он привык, что ему внимают. — Твоя мама столько о тебе рассказывала. Говорит, ты увлекаешься стихами?
Лили перевела взгляд с его идеального костюма на сияющее лицо матери, которое ждало от неё ответной любезности.
— Да, немного, — коротко ответила Лили, высвобождая свою руку из цепких пальцев матери. — Я, наверное, пойду. Не хочу мешать.
— Ну что ты, Лили! — в голосе матери зазвенели знакомые металлические нотки, хотя улыбка осталась приклеенной к лицу. — Мы как раз ужинаем. Присоединяйся.
— Мам, я уже положила себе еду на кухне, — Лили старалась говорить ровно, но в голосе проскользнула усталость. — Я правда устала. И мне нужно готовиться к завтрашней контрольной.
— Но Игорь специально хотел с тобой познакомиться! — мать сделала шаг вперёд, преграждая путь к двери, её голос потерял часть своей сладости, став напряжённым. — Не будь такой нелюдимой. Это же просто ужин.
— В другой раз, — Лили обошла мать и направилась в прихожую.
— Лили! — оклик матери прозвучал резко, словно пощёчина.
На секунду в гостиной повисла неловкая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных напольных часов. Игорь деликатно кашлянул и сделал глоток вина, предпочитая остаться сторонним наблюдателем этой сцены.
Лили обернулась уже у лестницы. Она посмотрела сначала на напряжённую, покрасневшую от сдерживаемого гнева мать, потом на этого чужого, холёного мужчину с бокалом в руке, который с любопытством наблюдал за их семейной драмой, как за спектаклем в театре.
— Спокойной ночи, — тихо, но твёрдо сказала Лили и, не дожидаясь ответа, поднялась к себе в комнату, плотно прикрыв за собой дверь, отгораживаясь от их мира с его дешёвыми ролями и фальшивыми декорациями.
Войдя в свою комнату, Лили без сил плюхнулась на кровать, уставившись в потолок. Мысли роились в голове тягучим, горьким роем. Жизнь определённо была к ней несправедлива. Особенно сейчас, когда в животе предательски урчало от голода. Аким сам позвал её на ужин, а самого и след простыл. Знал ведь, что отношения с матерью натянуты до предела, так зачем устраивать этот цирк? Бесит. Вечно строит из себя не пойми что.
Аким был старше всего на три года, они были родными по отцу, но порой Лили ловила себя на мысли: почему он просто не остановит всё это? Почему не вступится за них, не прекратит этот бесконечный кошмар с матерью? Но ему, казалось, было всё равно. Или он просто делал вид. Мать вела себя вызывающе и отвратительно, особенно в последнее время. Пару лет назад всё зашло так далеко, что вопрос о лишении родительских прав стоял ребром. Но не вышло — мать тогда переспала с какой-то важной шишкой из опеки, и дело замяли. Аким же рассказывал это с ледяным спокойствием, но Лили чувствовала: внутри он её то ли жалеет, то ли ненавидит. На людях он изображал любящего сына, но в глубине души просто сбегал от реальности. Как и сегодня.
Лили приподнялась на кровати и машинально взглянула в окно. У соседнего дома стояла чёрная машина — не тот, что сейчас распивал вино с её матерью в гостиной, а другая. Марку она не разглядела, вроде бы «Kia Cerato», но точно сказать было трудно — слишком далеко. Зато она отчётливо увидела Акима. Он стоял в компании друзей, и один из них протягивал ему сигарету. Аким отрицательно покачал головой. Лили почувствовала укол совести: значит, он правда не курит. А она столько раз ему не верила.
Она вздохнула и откинулась обратно на подушку. Ладно. Завтра в школу. Последний рывок. Она проиграла дурацкий спор, так что придётся потерпеть этот год, а там — общежитие, новая жизнь, подальше от этого дурдома.