«Интересна»? Слово повисло в воздухе, обжигая и маня.
— Интересна? В каком смысле? И зачем врал?
— Да ты сама посуди, — он усмехнулся, но как-то мягко. — Девушка-провокация. Сначала пари в кафе затеяла, потом сама же знакомиться напросилась… а теперь вот.
Лили почувствовала, как жар разливается по щекам.
— Не «чуть», — выдохнула она, сама не веря своей смелости.
Ник замер. В его тёмно-серых глазах мелькнуло что-то, от чего у Лили перехватило дыхание.
— Правда? — Его голос стал тише, гуще. Он наклонился ближе, сокращая расстояние до нуля. — А как надо было? Может… вот так?
Его губы коснулись её губ. Сначала осторожно, почти невесомо, будто проверяя разрешение. Потом увереннее.
Мир сузился до этого касания, до его запаха — кофе, кожи и чего-то неуловимого, только его. Тарелка с глухим стуком соскользнула с её колен на ковёр.
«Мой первый настоящий поцелуй со вкусом риса… », — пронеслось в голове у Лили.
— Осторожно, не обожглась, надеюсь— хрипло сказал Ник, отрываясь и поднимая тарелку.
Он снова приложился лбом к её лбу, его дыхание смешалось с её.
— Температура вроде прошла. Спи. Предупреди родителей, что у подруги. Телефон рядом. — Уходя, он оставил дверь приоткрытой. — Если что, туалет — налево по коридору.
Лили сидела, прижав ладони к пылающим щекам, словно пытаясь удержать на месте рассыпающуюся реальность.
— Как это вообще произошло? — прошептала она в пустоту.
Сердце колотилось где-то в горле, сбивая ритм. Смущение, дикая паника и… вспышка какого-то дикого, запретного счастья? Нет, так не бывает. Он грубый, циничный, закрытый. Но эта забота, этот внезапно нежный поцелуй… в них не было фальши.
Она доела кашу уже холодной и написала Акиму: «Всё ок, ночую у Марины, не волнуйся».
Перед тем как выключить свет, снова мысленно вернулась к тому поцелую. К Нику. Тот был… настоящим. Грубым, странным, но честным в этой секунде.
— Ник? — тихо позвала она в приоткрытую дверь. — Можно я… пройдусь немного?
Ответа не последовало.
Она осторожно приоткрыла дверь шире. В гостиной горел только мерцающий синий экран ноутбука. Ник сидел к ней спиной, ссутулившись над клавиатурой. На экране мелькали зелёные строки кода, терминалы, схемы… И в углу — небольшое, но отчётливое окно видеосвязи.
В нём, в наушниках, что-то оживлённо жестикулируя, сидел Энель. Её одноклассник.
Лили замерла на пороге, кровь отхлынула от лица.
Энель. На связи. С Ником.
Что это? Совещание? Сговор? Её мир, только что начавший обретать почву под ногами, снова рухнул в бездну.
Ник резко обернулся, почувствовав её присутствие. На его лице мелькнуло чистое, неподдельное замешательство, почти испуг. Он одним движением захлопнул крышку ноутбука.
— Ты меня напугала, — голос срывался. — Я думал, ты уже спишь.
Лили смотрела на него, но не видела. Его слова доносились как сквозь толстое стекло. В ушах зазвенело, воздух перестал поступать в лёгкие.
Ник медленно поднялся и подошёл. Осторожно, как к пугливому зверьку, взял её за локоть.
— Идём. На балкон. Нужен воздух.
Он распахнул стеклянную дверь. Ледяной ночной воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Лили машинально подошла к перилам, уцепившись за холодный металл. Внизу раскинулось море городских огней.
— Красиво, да? — его голос прозвучал совсем рядом, но без давления. — Каждый огонёк — целая жизнь. Со своим адом и раем.
Лили молчала. Слова застряли где-то глубоко.
— Тебя что-то гложет, — констатировал он. Не вопрос. Констатация. — Готов слушать, если захочешь говорить. Или просто стоять тут. Рядом.
В горле встал огромный, колючий ком. Она хотела выкрикнуть всё: про отца, который угасал на её глазах, про мать, которая стала чужой, про Акима, за которого она боится, про этот ужасный творческий блок, про подозрения, страх, одиночество…
Но язык был как ватный. Вместо слов из глаз хлынули тихие, бесшумные слёзы. Они текли по щекам, смешиваясь с холодным ветерком.
Ник не попытался её обнять, утешить пустыми словами. Он просто стоял рядом, неподвижная, тёплая скала в ледяном потоке её отчаяния. Он ждал.
Лили плакала долго, всхлипывая и судорожно вздрагивая от холода и спазмов. «Какой же позор», — крутилось в голове. Но остановиться она не могла.
Ник не шевелился, давая выплакаться этой чёрной, накопленной годами, боли. Когда рыдания наконец стихли, превратившись в прерывистые вздохи, он молча протянул ей сложенный носовой платок.