— Ты всегда так драматизируешь, Рина, — спокойно ответил парень, аккуратно ставя чехол у свободного столика.
Они уселись у окна, и Лили, как новенькая официантка, подошла принять заказ.
— Привет, — улыбнулась Рина, сверкнув веснушками. — Ты новенькая? Я тебя раньше не видела.
— Первый день, — призналась Лили.
— О, удачи! Мы тут постоянные клиенты. Марк, например, живёт на кофе и пирожных. Я — на чае и возмущении.
— Я не живу на пирожных, — поправил Марк, не отрываясь от какого-то блокнота. — Я их изучаю. Это разные вещи.
Рина закатила глаза:
— Он музыкант. Виолончелист. И немного философ. А я — его сестра и по совместительству главный критик. Два чёрных кофе и два круассана, пожалуйста.
Лили кивнула и пошла выполнять заказ. Странная парочка ей почему-то понравилась. В них было что-то настоящее, без масок.
Когда она вернулась с кофе, Рина вдруг спросила:
— Слушай, а ты случайно не Лили?
Лили замерла с подносом в руках.
— Откуда вы…
— Ой, да Эля моя подруга, — махнула рукой Рина. — Мы вместе в художественной школе тусовались. Она про тебя рассказывала. Говорит, ты стихи пишешь. Классные.
Лили почувствовала, как щёки заливаются краской.
— Писала. Раньше.
— А чего перестала? — вмешался Марк, поднимая глаза от блокнота.
Вопрос прозвучал так просто и прямо, что Лили не нашлась что ответить.
— Сложно, — только и сказала она.
Марк кивнул, будто понимал что-то, чего не понимали другие.
— Сложно — не значит невозможно, — тихо сказал он. — Обычно мы перестаём делать то, что любим, когда боимся, что это станет некому показать.
Лили смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Слишком точно. Слишком в точку.
— Откуда ты знаешь? — спросила она почти шёпотом.
— Я виолончелист, — улыбнулся он. — Если я перестану играть каждый раз, когда мне кажется, что меня никто не слышит, я давно бы уже разучился держать смычок.
Рина толкнула брата в бок:
— Опять лезешь в чужие души. Она тебе не пациент.
— Я не лезу, — спокойно ответил Марк. — Я просто говорю, что знаю.
Они ушли через час, оставив после себя запах кофе и странное послевкусие. Рина на прощание чмокнула Лили в щёку и сказала:
— Заходи, если что. Мы тут почти каждый день. Эля знает, где нас найти.
А Марк просто кивнул и добавил:
— Пиши. Даже если кажется, что некому. Пиши для себя.
Лили смотрела им вслед и чувствовала, как в груди разрастается что-то тёплое. Не любовь, не страсть — просто человеческое тепло. Которого ей так не хватало.
Ближе к вечеру, когда основной наплыв прошёл, Ник вышел из-за барной стойки.
— Ну как? Выдыхаешь? — спросил он, и в его голосе не было ни намёка на личное.
— Справляюсь, — кивнула Лили. — Спасибо… за возможность отвлечься.
Между ними повисла неловкая пауза.
— Ник, насчёт вчерашнего… — начала она.
— Лили, не надо, — мягко, но твёрдо прервал он. — Ты всё сказала. Я всё понял. Работа есть работа.
В его голосе не было ни злости, ни обиды — лишь усталая, спокойная решимость двигаться вперёд. И Лили с холодным ужасом осознала: какая-то часть её всё ещё надеялась увидеть в его глазах боль, тоску, что-то, что подтвердило бы значимость того, что было между ними. Но он уже строил новую реальность. Без неё.
И в этом была настоящая, окончательная точка.
Дома её ждала тишина и Аким, сидящий на подоконнике с гитарой на коленях. Он не играл, просто перебирал струны, глядя в ночное окно.
— Как первый рабочий день? — спросил он, не оборачиваясь.
— Выжила, — вздохнула Лили, скидывая куртку.
— Ада была? — вдруг спросил он.
— Была, — Лили помедлила. — Просила передать, чтобы ты позвонил. Сказала, что скучает.
Аким усмехнулся, но в этом звуке не было веселья.
— Знаешь, иногда самые яркие чувства оставляют самые сильные ожоги, — тихо сказал он. — И больно не от самого расставания. А от осознания, что ты для человека был всего лишь… интересным сюжетом.
Лили подошла и обняла его за плечи. Они сидели так в тишине, двое запутавшихся людей, пытающихся найти опору друг в друге. За окном падал снег — первый настоящий, который не таял, касаясь земли. Он ложился на подоконники, на ветки деревьев, на крыши машин, превращая привычный серый пейзаж в что-то новое, чистое.
— Аким, — тихо сказала Лили. — А ты когда-нибудь чувствовал, что не знаешь, кто ты на самом деле?
Он повернулся и посмотрел на неё. В его зелёных глазах — таких же, как у неё, как у отца — было что-то, чего она раньше не замечала. Усталость. И надежда.
— Каждый день, — ответил он. — Но, знаешь, мне кажется, это нормально. Мы не обязаны знать всё сразу. Мы просто обязаны не останавливаться.