Он ответил почти сразу.
Энель: «Спокойной ночи, моя храбрая. Целую. Завтра всё расскажу».
Она выключила телефон. Чтобы он не смог дозвониться. Чтобы не услышать его голос и не сломаться. Чтобы не пришлось врать вслух.
Такси до аэропорта мчалось по ночной, залитой дождём трассе. Лили смотрела в тёмное окно, не видя ничего. Она летела не за правдой. Она летела от собственной слабости. От невозможности вынести эту пытку незнанием. Она предавала его доверие, чтобы спасти своё шаткое душевное равновесие. И это осознание было горше любой возможной правды, которую она могла найти в Берлине.
Самолёт взлетел в кромешную тьму. Лили прижалась лбом к холодному иллюминатору. Где-то впереди, в том же самом ночном небе, летел другой самолёт. В нём сидел человек, который верил, что его ждут. Который завтра будет бороться за их общее будущее. А она летела за ним, как тень недоверия, как воплощение его самых глубоких страхов — что его снова предадут, что его снова не дождутся, что его правда окажется никому не нужна.
«Я прощу тебя за всё, что угодно, — думала она, глядя на проплывающие внизу огни. — Только не прощу себе этого полёта».
Она закрыла глаза. До посадки оставалось три часа. Три часа до точки невозврата. До той минуты, когда она ступит на землю его прошлого и, возможно, навсегда разрушит их будущее.
И виновата в этом будет только она одна.
Лили стояла в центре прихожей, вцепившись пальцами в край комода, пока белый пластик не впился в кожу. В ушах всё ещё гудели слова Ника. Каждая фраза — точно выверенный удар по самому больному месту. Но в этом гуле вдруг отозвалось что-то не так.
Слишком идеально. Слишком… постановочно.
Она медленно выдохнула, заставила себя думать не сердцем, а холодной, аналитической частью разума, которую она так долго игнорировала. Она обернулась к нему. Его поза — мокрый, страдающий герой, приносящий горькую правду. Но в его глазах, в глубине этих притворно-скорбных карих глаз, метнулась искорка чего-то другого. Нетерпения? Азарта?
— Что ты хочешь, Ник? — спросила она уже иначе. Не дрожащим от ужаса шёпотом, а ровным, почти бесстрастным тоном. — Конкретно. Что должно произойти прямо сейчас?
Он слегка отклонил голову, будто удивившись. Затем медленно, с преувеличенной осторожностью, как будто боясь спугнуть, шагнул вперёд.
— Я хочу… чтобы ты увидела правду. Чтобы перестала быть его жертвой. Он играет с тобой в долгую игру, Ли. Такие, как он, не меняются. Они просто меняют тактику.
— И ты, такой благородный, решил меня спасти? В два часа ночи, с поддельной записью? — Она сделала шаг навстречу, и он невольно отступил. — Голос похож. Очень. Нашёл хорошего имитатора или ты сам научился? Ты ведь всегда хорошо копировал манеру речи.
Кровь отхлынула от его лица.
— Это не…
— Аким в больнице. Он не мог тебе ничего передать. У него сотрясение. Он вчера вечером был не в состоянии связать двух слов, не то что писать записки. Я говорила с ним час назад. — Она солгала, но солгала уверенно, глядя ему прямо в глаза, играя в его же игру. — Так откуда у тебя эта записка, Ник? Ты её сам написал? Подделал его почерк? Это ведь твой почерк в конверте, я его узнаю. Ты всегда букву «Л» выводишь с завитушкой.
Она видела, как под тонкой кожей на его виске забилась жилка. Его план трещал по швам, и он не ожидал такого отпора.
— Ты… ты не понимаешь, в какой опасности…
— Опасности от кого? От Энеля? Или от тебя? — её голос окреп. — Ты пришёл ко мне ночью, когда знал, что я одна. С историей, которую невозможно проверить мгновенно. Ты пытаешься вывести меня из равновесия. Зачем? Чтобы я что сделала? Побежала в аэропорт? Перестала ему доверять? Или… — она окинула взглядом его напряжённую позу, его сжатые кулаки, — или чтобы я осталась здесь? Уязвимая. Испуганная. Одинокая.
Он молчал. Его дыхание стало громким в тишине квартиры. Маска спадала, и из-под неё проступало лицо, искажённое не болью, а яростью и отчаянием.
— Он всё забрал, — вырвалось у него наконец, хрипло, без всякой театральности. — Всё! Сначала кафе — он выкупил долю моей семьи через подставные фирмы, когда мы были на грани банкротства. Я не «продал» ему её, Ли, он её забрал! А потом… потом, когда я пытался начать всё с нуля, его люди похоронили каждый мой проект. Каждый!
Он говорил, и по его лицу текли настоящие слёзы, но теперь это были слёзы бессильной злобы.