Потом она села, укуталась в плед, который пах им — Энелем, — и стала ждать рассвета. Ждать подругу. Ждать, пока внутри улягутся осколки этой ночи. Она не плакала. Она просто смотрела, как за окном ночь медленно и необратимо превращается в день.
Её день. Который она отстояла.
Глава 11. Тень сомнения
Самолёт приземлился во Франкфурте на рассвете. Лили провела в полёте всю ночь, пытаясь собрать воедино расколотые осколки доверия. Она прилетела не из любопытства и не с проверкой. Она прилетела за правдой — какой бы горькой она ни была — и за окончательным решением. Но по мере того как немецкая земля приближалась, её решимость таяла, сменяясь леденящим страхом: а что, если Ник говорил правду?
Энель встретил её в зале прилёта. Он выглядел уставшим, но его глаза загорелись при виде неё. Он обнял её так крепко, будто хотел впитать в себя.
— Ты прилетела, — прошептал он в её волосы, и в его голосе слышалось облегчение, смешанное с удивлением. — Я… я не думал, что ты решишься.
Лили молча прижалась к нему, вдыхая знакомый запах. В этом объятии ещё была правда. Но продлится ли она дальше аэропорта?
Дорога до его семейного поместья в Гессене пролетела в почти полной тишине. Лили смотрела на проплывающие мимо идеальные, словно с открытки, пейзажи — аккуратные поля, ухоженные леса, деревушки с фахверковыми домиками. Мир, чужой и отстранённый. Мир, из которого он сбежал и в который теперь её привёз.
Поместье фон Рихтеров оказалось не вычурным замком, а большим, строгим, неоклассическим особняком из светло-серого камня. Оно дышало не роскошью, а холодным, подавляющим достоинством. Лили почувствовала, как по спине пробежали мурашки.
Его семья встретила её с безупречной, ледяной вежливостью. Отец, Йоханнес фон Рихтер, — высокий, сухой, с пронзительными голубыми глазами, в которых читался ум, усталость и бездна сожаления. Мать, Илона, — изящная, хрупкая женщина с печальной улыбкой, говорившая тихим, музыкальным голосом. Они не были монстрами. Они были… призраками. Призраками системы, которую Энель ненавидел.
Обед в столовой с дубовым столом на двадцать персон прошёл в напряжённой, но вежливой беседе. Говорили о нейтральном — о погоде, о выставке в Берлине, о том, как изменился Франкфурт. Лили изучала их. Искала намёк на сговор, на фальшь в отношении к сыну. Но видела лишь сложную, болезненную любовь, смешанную с непониманием. Отец смотрел на Энеля не как на разочарование, а как на загадку, которую так и не смог разгадать. Мать — с тихой, безутешной нежностью.
Вечером они ускользнули в парк. Тени от вековых лип ложились длинными полосами на выстриженные газоны. Воздух пах сырой землёй и гниющими листьями.
— Ли, — Энель остановился и взял её за руку. Его пальцы были холодными. — Что-то случилось. Ты здесь, но тебя нет. Ты отдаляешься с каждой минутой. Это… из-за них? — он кивнул в сторону дома.
Лили посмотрела на его руку, сжимающую её. Здесь, в этом вымершем, идеальном парке, слова Ника обрели новую, зловещую конкретность.
— Ник приходил, — выдохнула она, не в силах больше носить этот груз в одиночку. — В ночь твоего отлёта.
И она выложила всё. Всю грязь, весь страх, всё унижение. Говорила монотонно, без эмоций, как зачитывает протокол. Про запись. Про его голос, обсуждающий «договор». Про предложение Ника. Про свою ночь в заложниках у страха и недоверия. Она не смотрела на него, боясь увидеть в его глазах подтверждение.
Когда она замолчала, тишина в парке стала абсолютной. Даже птицы замолчали. Она ждала. Ждала гнева, оправданий, лжи.
Вместо этого она услышала тихий, сдавленный звук. Она подняла глаза. Энель стоял, отвернувшись, его плечи были неестественно напряжены. Когда он обернулся, его лицо было искажено не злостью, а таким острым, животным страданием, что у неё перехватило дыхание.
— Ты… — его голос сорвался. — Ты действительно могла подумать… что я… что я способен на такое? После всего? После дневника, после ночей, когда я раскрывался перед тобой как… — он не нашёл слов, только провёл дрожащей рукой по лицу.
— Это был твой голос, Энель! — в её голосе прозвучала отчаянная нотка оправдания. — Я слышала! Ты говорил по-немецки…
— По-немецки? — он уставился на неё, и в его глазах вспыхнуло что-то вроде изумления. — Ли, я последние полгода, с тех пор как всерьёз занялся русским для тебя, с отцом говорю только на нём или на английском. Это наш… своеобразный мост. Он пытается. А я… я не хочу с ним говорить на языке, на котором мы только ссорились.
Он достал телефон, его пальцы летали по экрану.
— Вот, смотри. История вызовов. Последний звонок отцу… три недели назад. Длительность — две минуты семь секунд. — Он ткнул пальцем в цифры. — За две минуты обсудить условия сделки, свадьбу, доли? Это технически невозможно. Это был короткий, дежурный разговор о времени моего прилёта.