Лили смотрела на экран. Цифры плясали перед глазами. Маленькая, сухая деталь. Но она была неопровержимой. Карточный домик её подозрений, выстроенный на песке страха, рухнул с оглушительным треском. Не было записи. Была подделка. Не было предательства. Была чудовищная, изощрённая провокация.
Стыд накрыл её с головой — жгучий, удушающий. Она отшатнулась.
— Боже… что я наделала… Я… я поверила ему. Я усомнилась в тебе. Я…
Он не дал ей договорить. Он схватил её за плечи, не больно, но твёрдо, заставив посмотреть на себя.
— Нет. Это я виноват. Я должен был знать. Должен был предвидеть, что моё прошлое, эта… эта тень от семьи будет тянуться за мной и достанет тебя. Я так хотел всё уладить здесь, создать для нас чистый старт… а вместо этого оставил тебя одну в эпицентре чьей-то больной мести. Прости меня. Прости, что не защитил тебя.
В его глазах не было упрёка. Только горечь и бесконечная ответственность. Он тянул её к себе, и она, наконец, разрешила себе расслабиться, уткнувшись лицом в его плечо. Слёзы, сдерживаемые всю дорогу, хлынули потоком — слёзы стыда, облегчения, усталости.
Они стояли так, пока сумерки не сгустились в настоящую ночь, и в окнах особняка не зажглись первые огни.
— Знаешь, что самое ироничное? — тихо сказал Энель, уже направляясь назад к дому, крепко держа её за руку. — Отец действительно хотел поговорить со мной о договоре. Только не о том, что придумал твой Ник.
Лили замерла, сердце на мгновение снова ёкнуло старой болью.
— О чём? — голос её был хриплым.
— О твоих работах, — он повернулся к ней, и в свете фонаря его лицо озарила та самая, редкая, беззащитная улыбка. — Он… он их увидел. В папке на моём столе. «Диссонанс» и эскизы к новому проекту. Он просидел с ними час. Потом пришёл ко мне и сказал: «Энель, где ты нашёл эту девушку? У неё… голос. Настоящий. Такое не купить и не подделать». Он хочет выставить их в нашей семейной галерее. Не из милости. Он говорит, это будет честью для галереи. Вот какой «договор» я обсуждал с ним сегодня утром, пока ты летела. Как убедить тебя не счесть это подачкой, а принять как заслуженное признание.
Лили стояла, не в силах вымолвить ни слова. Всё перевернулось с ног на голову. Предательство оказалось ложью. А «сделка» — предложением, о котором она могла только мечтать.
— Я… я не знаю что сказать.
— Говори «да», — он улыбнулся шире. — Для начала. А потом мы решим всё остальное. Вместе.
День свадьбы
Утро началось не с суеты стилистов и визажистов, а с того, что Аким, презрев все условности, вломился в её комнату в гостевом флигеле с подносом, от которого валил ароматный пар.
— Невеста натощак — это брак, обречённый на скуку, — провозгласил он, водружая поднос на стол. — Ешь. Там омлет по-моему, тот самый, который ты любишь.
Лили, уже одетая в простое шёлковое платье-комбинацию, с благодарностью приняла чашку крепчайшего кофе. Руки не дрожали. Внутри царило странное, ясное спокойствие. Не предсвадебная лихорадка, а уверенность в шаге, который делаешь с открытыми глазами.
Церемонию они назначили в старой семейной часовне на краю парка. Не пышное светское событие, а тихое, частное обещание, данное перед самым близким кругом. Отец Энеля, к удивлению всех, настоял на минимализме. «Шум убивает суть», — сказал он как-то за ужином.
Когда Лили, уже в платье — не пышном, а строгом, из плотного молочно-белого атласа, с открытыми плечами и ниспадающим прямым силуэтом, — подошла к дубовым дверям часовни, её уже ждал Аким. В новом костюме он казался взрослее, серьёзнее. Но в глазах по-прежнему светилась та самая, братская, немного ехидная нежность.
— Ну что, готова к анатомированию своей свободы? — спросил он, но голос его дрогнул.
— Больше чем когда-либо, — ответила она, беря его под руку.
Двери открылись.
Часовня была залита мягким, рассеянным светом, лившимся через высокие стрельчатые окна с простыми, почти монастырскими витражами. И в этом море света у скромного деревянного алтаря стоял он. Энель. Не в фраке, а в идеально сидящем тёмно-сером шерстяном костюме. Он обернулся на скрип дверей, и его лицо не осветилось театральной улыбкой облегчения. Оно стало… глубже. Спокойнее. В его взгляде было то самое узнавание, которое сильнее любой страсти. «А, вот и ты. Я ждал».