Возвращаясь домой, запыхавшаяся, с каплями пота на висках, Лили увидела у своего подъезда маму. Она разговаривала с тем самым мужчиной, своим новым партнёром. Они стояли близко, мама смеялась тем лёгким, забытым смехом, которого Лили не слышала от неё целую вечность.
Волна какого-то острого, до боли отвращения подкатила к горлу. Не желая ни с кем сталкиваться, она резко свернула и почти побежала в сторону маленького сквера через дорогу.
Сердце бешено колотилось, уже не от бега, а от нахлынувших чувств: злости, обиды, непонятной ревности. Она плюхнулась на первую же свободную скамейку, пытаясь глубоко дышать и усмирить бушующий внутри ураган.
И только тогда она заметила его.
На соседней скамейке, спиной к заходящему солнцу, сидел юноша. Он был погружён в себя, его поза кричала о подавленности и усталости. На вид чуть старше неё, может, на пару лет. И в нём сразу чувствовалось что-то чужое, нездешнее — та едва уловимая пластика, другой изгиб бровей, которая выдаёт иностранца, даже если он молчит.
Короткие густые чёрные волосы стояли лёгким ежиком, подчёркивая правильную форму головы. Квадратные очки с чуть округлыми углами сидели на широкой переносице — за стёклами прятались удивительные глаза: чёрные, глубокие, с такими густыми ресницами, что они отбрасывали тень на верхнюю часть щёк. Такие же густые, чётко очерченные брови — две уверенные линии, которые сейчас были нахмурены.
Широкие плечи угадывались даже под свободной тёмно-болотной курткой, распахнутой настежь. Под ней — простая чёрная футболка, облегающая, но не в обтяжку. По нему не скажешь, что он занимается спортом — скорее, природа просто не поскупилась, наградив хорошей костью. Широкие джинсы, слегка потёртые, сидели мешковато, закрывая половину заношенных, видавших виды кед. Во всём его облике сквозила какая-то нарочитая небрежность, будто ему плевать на впечатление, которое он производит.
Сейчас всё его внимание было приковано к телефону, прижатому к уху.
— …Я сказал уже всё, что думаю. Нет. Просто нет, — его голос, низкий и немного хрипловатый, с едва уловимым акцентом, резал тишину. На губах, полных и чётко очерченных, играла тень недовольства — настоящего, глубокого. Он резко обрывал того, кто говорил на том конце провода.
Разговор оборвался так же резко, как и начался. Юноша с силой сунул телефон в карман и тяжело вздохнул. Его взгляд, мрачный и рассеянный, скользнул по аллее и на секунду задержался на Лили. Он не увидел в ней помехи или зрителя — просто часть пейзажа. Потом он сунул руку в карман куртки, достал смятую пачку сигарет и зажигалку.
Лили наблюдала за его движениями, и внутри неё снова зашевелилось то самое дерзкое чувство, которое всегда толкало на глупости. Оно смешивалось с её собственным раздражением, и слова сорвались с губ прежде, чем она успела подумать:
— Боже, мог бы и предложить. Соседям по несчастью, — сказала она, облокотившись на спинку скамейки и бросив на него вызывающий взгляд.
Её слова не рассердили его. Наоборот, они, казалось, вырвали его из мрачных раздумий. Он медленно повернул голову, и впервые она увидела его глаза без тени телефонного разговора. Чёрные, глубокие, с длинными ресницами — такие глаза бывают у людей с юга, из тех мест, где много солнца и пряностей. В них вспыхнула искорка удивления, а затем — краткая, горьковатая усмешка.
Не говоря ни слова, он разорвал новую, ещё нераспечатанную пачку пополам и с лёгким, почти театральным жестом швырнул обломки в ближайшую урну.
— Извините, закончилась, — произнёс он, и его голос теперь звучал иначе — с лёгкой, насмешливой над собой интонацией. Акцент стал чуть заметнее, когда он расслабился. — Как говорится в каждой уважающей себя рекламе, «курить вредно».
Лили приподняла брови, чувствуя, как раздражение закипает с новой силой. Он отмахнулся от неё шуткой. Как от назойливого ребенка.
— Да, да, «курить вредно», — передразнила она, копируя его интонацию. — Но тебе не кажется, что стоит задуматься о здоровье чуть раньше, чем ты её купил?
Его усмешка стала шире, но глаза не улыбались.
— Знаешь, — продолжила она, сама не понимая, почему говорит это незнакомцу, но не в силах остановиться, — иногда за такой показной серьёзностью скрываются самые большие страхи. Легче играть роль циника, чем признаться, что что-то болит.
Юноша замер. Вся его поза, вся расслабленность мгновенно испарились. Он медленно, очень медленно повернулся к ней всем телом, и его чёрные глаза за стёклами очков стали пронзительными, почти жесткими.
— Зачем ты меня уроками жизни учишь? — его голос понизился, стал резким и холодным, как осенний ветер. — Тебе-то какое дело до моих страхов или того, что я там прячу? Ты меня вообще впервые в жизни видишь.