Было счастье, было, но куда все исчезло, куда испарилось? Отец «прибился к бережку», мама одна…
Разве кто-то из них стал счастливее?
Повзрослев, Катя спросила у мамы:
— Ты ни разу не пожалела?
Та пожала плечами:
— Не знаю. Молодость. Амбициозность. Дурные были, не уступали друг другу. Лезли на рожон, что-то доказывали, а что — не помню. Ты представляешь — не помню! Выходит, ничего серьезного? Дураки — думали, если уступишь, если согласишься, то потеряешь себя. А ведь любили друг друга и понимали.
Грустно. Ужасно печально и грустно. А жизнь почти пролетела — маме к пятидесяти, и вряд ли она устроит свою личную жизнь.
Получив профессию дизайнера интерьеров, Катя стала хорошо зарабатывать. Конечно, не сразу, а постепенно, когда заработало сарафанное радио. Спустя несколько лет уже она выбирала клиентов, а не они ее.
Оформляла квартиры и загородные дома — в те годы они росли как грибы. От заказов в стиле хай-тек и минимализм Катя отказывалась — не ее. Белые стены, мебель на хлипких ногах, неудобные диваны, лаконичные светильники — холодно и казенно.
Катя любила английскую классику, стабильность и традиционность, массивность и изящество — Уильяма Морриса и Томаса Чиппендейла. Старую добрую Англию, с тяжелой устойчивой мебелью, уютом, комфортом, множеством картин и картинок на стенах, с тонкой, в цветочек, посудой, занавесками с кружевом, цветами в горшках.
Но все же самыми любимыми Катиными стилями были ар-деко и ар-нуво.
Климт, Муха, размытые и неяркие лилии на обоях, изящные бронзовые светильники с цветными плафонами, плавные, без углов и резкостей, детали интерьера, ладьеобразные вазы, конфетницы и сухарницы, рамы для зеркал и картин, полукруглые кушетки, мягкие пуфы. Стиль тонких, хрупких красавиц в тюрбанах и летящих полупрозрачных платьях, с мундштуками в тонких аристократических пальцах, с черной обводкой вокруг глаз, и длинными, до талии, в несколько рядов, бусами.
Но ценителей такого стиля было немного. Неожиданно разбогатевшие соотечественники требовали интерьеров, кричащих о несметных богатствах.
Катя спорила с ними, ругалась, уходила, иногда возвращалась, но уже на своих условиях. Если с ней соглашались, начиналась работа.
Работала она упоенно, не помня о времени, забывая о личной жизни. А когда сдавала заказ, закрывалась в своей квартире и пару дней приходила в себя.
В те годы ей удалось заработать и на свою квартиру, и на хорошую машину, и на квартиру маме — рядом, конечно, рядом. Двухкомнатную, в новом доме, с пятнадцатиметровой кухней и двадцатиметровой спальней.
Дизайн квартиры Катя делала сама.
Мама зашла в свой новый дом после того, как было все готово, стояла мебель, висели шторы и светильники. Это было Катино условие.
Мама прошлась по квартире, прислонилась к стене, закрыла лицо руками и заплакала. Катя гладила ее по голове, как маленькую девочку. И в эти минуты ей казалось, что мама ее маленькая дочка. Мама была совершенно счастлива и все приговаривала, что на такое она и рассчитывать бы не смела.
— Ну а теперь устраивай личную жизнь! — велела Катя. — И уходи с работы. Я тебя прокормлю.
С работы мама не ушла, еще чего! И в клубы знакомств не записалась. Зато поехала в Палангу, в спа-отель. Путевку купила Катя.
— Трудно привыкать к роскошной жизни, — смеялась мама, — но знаешь, приятнее, чем к плохой.
В Литве Ольга Евгеньевна познакомилась с мужчиной, вдовцом, врачом из Ульяновска. Завязался нешуточный роман. Игорь — так звали маминого знакомого — прилетал в Москву каждые выходные. И все, казалось бы, было прекрасно. Ольга Евгеньевна помолодела, похудела, и наконец у нее загорелись глаза.
Уже всерьез обсуждали переезд Игоря в столицу, подыскивали работу, а в родном городе он начал продажу квартиры. Но тут, как говорится, случилось непредвиденное. Заболела и слегла мать Ольги, Катина бабушка.
Начались бесконечные больницы, врачи и неотложки. Точного диагноза не было, сплошные предположения. А бабушка не вставала.
Что делать — Ольга Евгеньевна забрала ее к себе.
Игорь затормозил со своим переездом.
У бабушки улучшений не было, Ольге было не до Игоря, и нанятая Катей сиделка положение не изменила.