— Не дури! Они — новые совсем. Ни разу не надёванные. Отцу тоже половину дам. Пусть носит…
— Но, ведь, это ж Вишневского трусы-то! Надо отдать! Ей-то что? Ушла — так ушла. А трусы — отдай! Зачем же пакостить?
— Он ей — чужой теперь! Зачем чужому отдавать? А мы — свои, родные…
— А он — мой начальник! Что если узнает?
— Ну и пусть узнает, пьянь! Небось ещё сто раз пожалеет, что потерял жену-то…
— Я эти трусы носить не буду!
— Не хочешь — не носи. Отцу все пойдут. Всеравно берёте с одной полки…
— Мне тоже чужого не надо! — появился в дверях Иван Михайлович. — Ты, Сашка, возьми все эти трусы и отдай Лексею на работе, когда увидишь.
— Ну и носите оба старьё, дураки! — Полина Ивановна повернулась, пошла на кухню. — Я вам новые не буду шить! Ишь, какие честные нашлись! Алкаша защищать!
Сашка взял пачку трусов, брошенных матерью поверх телефонного аппарата.
— Я, наверное, его сегодня увижу, — сказал он отцу, до сих пор стоявшему в коридоре и раскуривавшему папиросу. — Он придёт проверять мой пост.
Иван Михайлович, выпустив дым, захромал обратно, в комнату, ничего не говоря, видимо, считая разговор исчерпанным.
— Смотри! — донёсся с кухни голос Полины Ивановны. — Он плохо кончит, этот Лёшка-то! Вон, у Александры Ивановны-то муж, помнишь, из окна выбросился? Так, теперь и сын — Васька — тоже! А всё — по пьяни!
— Как — Васька? — Саша пошёл на кухню. — А что — Васька-то?
— "Что — Васька?!" А вот, он от проститутки убегал, пьяный… В окно прыгнул. Помер в реанимации вчера…
— Не может быть! — Саша остановился в проёме из коридора на кухню. — Я же во сне видел это… Будто, он сидел на площади, прямо на асфальте… Я подхожу к нему, спрашиваю: "Почему, мол, ты здесь?"… А он отвечает мне: "Да, вот, мол, от одной замужней проститутки убегал и, мол, пришлось в окно прыгнуть"… А там, на площади, все ждали автобус… И ему билет, кажется, не давали. Я тогда в автобус-то сел… Мне билет-то дали… А пассажиры были те, кто уже умерли. И когда пришёл контролёр и стал проверять билеты, то меня из автобуса-то выставил… И тогда я как раз Ваську-то снова увидел и спросил, а он ответил именно это: убегал, мол, от проститутки, и пришлось выпрыгнуть в окно… Только сон-то этот мне давно приснился… Весной ещё, когда я в Литву ездил… Помнишь? На майские праздники… Я и забыл тот сон-то… Ты Александре Ивановне не рассказывай, что Ваське билета не дали. Там, на площади много таких, как он, было. Толпа целая. Все чего-то ждали… Он, Васька-то, человека убил… Николая Круглова… Я сейчас… — Сашка пошёл в свою комнату, нашёл среди книг, паспорт, что отдал ему Валерка, принёс его матери. — Вот! Это Валерка мне отдал! Он видел, как Васька убил его… Этот мужик со мной на Заводе работал… И ещё Васька невесту Валеркину изнасиловал…
— Ты, видать, свихнулся, совсем! Опять таблеток, наглотался что ли? — проговорила Полина Ивановна в остолбенении.
— Причём тут таблетки? Сон-то, говорю, ещё в мае приснился. А потом Валерка, недавно приходил ко мне с бутылкой вина, мне всё рассказал про Ваську. А ты телевизор свой смотрела — ничего не знаешь! Не веришь, что ли? Я бы не вспомнил, если б не те же слова: "От проститутки убегал — в окно прыгнул". Откуда ж такое совпадение?
— Ты, что, дружил, что ли, тоже с Васькой?
— Нет, не дружил… Но, ведь, мы же в одной школе учились… Он хулиган был большой… И ещё в больнице оказались вместе. Я, ведь, ему когда-то голову кирпичом пробил случайно. Может, поэтому он стал таким…
— Не иначе, ты опять таблеток напился…
Саша заметил на глазах матери слёзы. Она не выносила откровенных разговоров и не хотела верить в то, что он рассказал, потому что чувствовала, что это — неприятная правда, и, скорее, готова была счесть всё за бред, вымысел, сумасшествие сына, чем воспринять его рассказ соответственно.
И Сашка, почувствовав, как мать замкнулась, не желая больше говорить на эту тему, молча, в какой-то, будто бы, прострации занялась кухонными делами, — и пожалелв о том, что проявил необычную откровенность, он молча направился в свою комнату…
17. Молитвослов
С "Площади Ногина", где у Сашки был дежурный пост в одном учреждении, доехать до Ярославского вокзала было намного ближе, чем от дома. Поэтому он поспал на целые пол часа больше, хотя и пришлось лежать на составленных вместе стульях. Ещё было совсем темно. Дворники уже посыпали песком и солью тротуар, по которому мелкая позёмка сразу же наметала новый снег. В этом году осень сдала свои позиции неожиданно, и зима, будто давно заждавшись своего часа, надвинулась ранними сумерками, ветром, холодом, снегом.
Добежав до метро, где при входе его сразу согрели тёплые струи обогревателей, замерзшими пальцами Саша стал искать в карманах деньги. Мелочь была. Но он решил разменять рубль, чтобы потом в вокзальном автомате было легче взять билет на электричку.
Пустой долгий эскалатор понёс его вниз. Не желая мириться с такой судьбой, юноша побежал вниз по лестнице сразу через две ступени. Это было весьма рискованно. Его рука несколько раз тормозила такой быстрый бег о резиновую ленту поручня, и тогда его прыжки через ступени сбивались, переходили на обычный шаг.
В это раннее воскресное утро город ещё спал. Лишь редкие пассажиры куда-то неспешно держали свой путь. Поезд подъехал не сразу; редко стуча колёсами на рельсовых стыках, он вынырнул из туннеля, остановился и лениво раскрыл свои двери. И лишь пол минуты спустя репродукторы объявили: "Станция Площадь Ногина". Наступила тишина. Лишь через другие пол минуты прозвучало: "Осторожно: — двери закрываются! Следующая станция — "Кировская"… И поезд медленно поехал, вползая в туннель, повизгивая ребордами колёс.
Саша вытащил из сумки молитвенник. Он ехал к отцу Алексею на исповедь, и следовало приготовиться к ней: прочитать "Молитвенное Правило".
Православный молитвослов, польского издания, что он держал сейчас в руках, подарила ему мать отца Алексея, скончавшаяся этой осенью. Ветхая больная старуха, она в последнее время жила в деревенском доме, рядом с церковью, где служил её сын, и, подобно старице Елизавете, не пропускала ни единой службы. В молитвослове было такое количество опечаток, что, казалось, было невозможно им пользоваться. Однако, Саша, вооружившись чёрной шариковой ручкой, все их выправил, и молитвослову — инвалиду были не только отпущены все грехи, но и возвращена жизнь, и теперь он помогал своему хозяину.
Как-то раз, читая молитвослов в полном народом вагоне метро, Саша решил не остерегаться. И вскоре краем глаза увидел, что какой-то парень, с типичной физиономией комсомольца, заглядывает в его книгу. Саша, тем не менее, решил не придавать этому значения, постарался сосредоточиться на молитвах. Но парень неожиданно обратился к нему:
— Скажи: это ты как читаешь: с чисто познавательной точки зрения, да?
— Нет! — ответил Саша дерзко. — С точки зрения чисто религиозной!
В тот момент двери открылись. Была Сашина станция — и он вышел из вагона, оставляя недоумка в смятении…
Теперь же, тоже не успев прочесть до конца одну из молитв, Саша покинул поезд, направился к выходу. На вокзале было людно. Он миновал табло, под которым когда-то навсегда потерял Ольгу, взял в кассовом автомате билет на загородный поезд, отправлявшийся в 06:50, поспешил на перрон.
Та же позёмка мела по асфальту, загоняя снег во все щели, углы, тупики, медленно и целеустремлённо наметая-таки сугробы.
Из-за отсутствия ветра, в вагоне, казалось, было теплее. Из сумки, заметно похудевшей после того, как Саша отдал Вишневскому пакет с трусами, он снова вытащил молитвослов, продолжил чтение, не замечая уже того, как вагон стал наполняться пассажирами, как поезд тронулся, стал набирать скорость, унося его из городских будней за пределы рутины, тоски, отчаяния, несбывшихся надежд, страха, непонимания, варварства, хулиганства, цинизма, невежества, жестокости, — всего-всего, с чем он успел столкнуться за эту неделю, обо что его душа испачкалась, отяжелела, огрубела, сделалась бесчувственной и… грешной…
Поезд стучит колёсами… Как повернётся язык признаться? Но исповедаться нужно… Иначе, не будет прощения… Не будет облегчения… А с тяжестью на сердце невозможно чувствовать Бога… И молитва превращается в лицемерие…