После этого тестирования, убедившись, что он не попадает в разряд "буйных", Саше разрешили совершать прогулку по так называемому "Большому кругу", — то есть выходить за пределы больницы и в сопровождении санитара ходить вокруг небольшого пруда.
Тех, кому разрешалось гулять по "Большому кругу", вынуждали работать — либо в тарном цехе — колотить ящики, либо — в теплице, где выращивались огурцы.
В тарном цехе, куда поначалу привели Сашку, он к немалому своему удивлению встретил родственника — мужа сестры матери — ни кого иного, как Вишневского Алексея Николаевича, самозабвенно работавшего молотком.
Оба сразу узнали друг друга.
— Ты как здесь? — спросил Вишневский, и в звуке его голоса, Саша почувствовал прикосновение того старого мира, из которого он попал сюда и от которого сильно отвык.
— Лечат… — ответил он, не находя иного объяснения.
— И давно лечат?
— Скоро будет две недели…
— И я столько же…
Из-за дружного стука молотков работавших, было невозможно разговаривать. Родственники вышли из цеха и остановились на крыльце, под козырьком.
На улице шёл дождь. Вишневский закурил.
— А меня, вот, твоя тётка, падла, упекла сюда…
— Как же так? — удивился Сашка.
— А так вот! — начал рассказывать Алексей Николаевич. — Поехал я по совету твоей матери, может ты знаешь, мириться с женой, да не доехал… Встретил знакомого в электричке… Сам понимаешь, упоил он меня… Я на это дело слаб… Возвращаюсь домой — здорово меня что-то развезло, помню… А жена меня поджидает… Сама, значит, приехала… Ну, там слово-за-слово… Скандал… Я и не заметил, когда она успела их вызвать. Приехали, повязали, и — в больницу. Продержали сначала в буйном отделении, а потом, видят, что я сам — милиционер, перевели…
Вишневский сплюнул на землю.
— Понятно, — сказал Сашка, — А я сам пришёл к психиатру… Пожаловался на плохое самочувствие…
— Зачем? — Вишневский затянулся дымом.
— Как сказать… — Саша не хотел посвящать Вишневского в тайну, хотя и знал, что можно было не бояться. — На Заводе, вот, мастер житья не давал… Всё требовал нормы какие-то выполнять… Я не высыпался, пить начал… Да ещё бред какой-то стал плести с приятелем про дядю Колю-робота. Он на Заводе тоже работает… Мужик такой… Так мы про него всякие истории смешные начали выдумывать… Так мне стало казаться будто все те истории — правда…
— Это что за дядя Коля?
— Круглов его фамилия… Только мне стало казаться, будто бы он не человек, а робот…
— Постой-постой! Так я ж его, наверное, знаю… Этот дядя Коля в сорок пятом на танке до самого Берлина доехал! Хотя же и здорово упоил он меня в последний раз!
— Вот-вот! Это он самый и есть! Я тоже слышал, как он говорил, что на танке до Берлина дошёл… Странно всё как-то очень… Много совпадений… Вот и мы как-то вроде случайно тут встретились… Вот я и пошёл к врачу… Мне, ведь, уже восемнадцать лет исполнилось… Знаешь, дядя Лёша, что я имею в виду…
Родственники замолчали, каждый, испытывая волнение, будто от неловкого положения, в котором оба оказались.
— Ну и как сейчас? Лучше? — прервал, наконец, молчание Вишневский.
— Да… Вроде хорошо…
— Мать-то бывает?
— Каждую неделю гостинцы привозит.
— А моя, стерва, пришла было раз… Так я её и видеть не захотел… Ты матери-то скажи, что мы встретились тут… А то, наверное, не знает, куда её сестрица меня упекла.
— Да здесь вроде неплохо… — сказал Сашка.
— Так-то оно так… Отдохнуть хорошо… Но что теперь будет с работой-то? Уволят…
— А мне всё равно, что с работой будет! Главное, что… — Сашка не договорил. Он хотел сказать: "Главное, чтоб в армию не взяли", но вспомнил о стукачах…
— Что главное? — переспросил Вишневский.
— Главное, чтоб здоровье поправить, — нашёлся Сашка.
— Так-то оно так! — Вишневский угадал мысли Сашки. — И машину водить нельзя будет… Получишь "жёлтый билет"… Не на всякую работу принимать будут… И в институт дорога закрыта… Эх, твою мать! Сколько мы ошибок-то делаем в жизни! Но да не мне тебя учить! Сам — не маленький! Сам решил… Только б я на месте твоей матери… — Он не договорил. — Что ж она тоже считает тебя больным?
— Тоже… — подтвердил Сашка. — Сразу поверила им! С первого слова!
— Ах, дура! — Вишневский выругался нецензурно. — Это они обе не иначе как сговорились!
— Да, нет, дядя Лёша! — возразил Сашка, — Я сам её убедил. Я сам всё устроил!
— Если удержусь на своём месте, когда выйду отсюда, то устрою тебя сторожем на хорошем объекте. Денег больших не обещаю, но всё, что смогу, сделаю!
— Спасибо…
— Да, что там… Ты в каком корпусе лежишь?
— Вон, в том… — Саша показал рукой на здание, крайнее справа.
— А я — во втором, сосед, значит твой…
— Странно как-то, что мы здесь встретились, — заметил Саша.
— Да… Мир тесен… — Вишневский докурил, бросил окурок в сторону. — А жизнь сложна… — добавил он.
— А вам что, нравится здесь ящики-то колотить? — поинтересовался юноша.
— А что ещё делать? Куда-то же надо себя девать!
— А мне не нравится. Завтра попрошусь в теплицы. Там тихо…
— Мне там скучно… Я был там уже…
— А мне не бывает скучно…
— Ишь ты!
— Я люблю думать, размышлять. — Саше показалось, что он нашёл собеседника, который его понимает.
— Смотри… Дело твоё… Только ты не очень-то того… — Вишневский покрутил у виска пальцем. — Если что узнаешь от матери обо мне, сообщи… Я каждый день здесь, в тарном цехе.
— Хорошо, дядя Лёша…
— Да не говори тут никому, кто я — тебе… Никогда не знаешь, как и что может обернуться… И сам будь осторожен…
— Да, я это понимаю…
— Ну, пошли работать…
Они вернулись в цех и принялись за работу. Работали до обеда, иногда переглядываясь. Но больше не разговаривали. Саша попрощался с Вишневским, который даже пожал ему руку, и через дождь направился к своему зданию.
Вишневский поглядел ему вслед и неспешно, стараясь не наступать на дождевых червей, оказавшихся на асфальте в большом количестве, пошёл по лужам к другому корпусу больницы.
Сняв мокрую фуфайку и сапоги, на размер большие, чем нужно, и надев больничные тапочки, он, в ожидании обеда, остановился у окна, погрузился взглядом в мокрое от дождя стекло…
Пообедав, он не пошёл, как обычно, снова колотить ящики, сославшись на плохое самочувствие. В своей палате, стоя у окна и глядя на стену противоположного корпуса, где помещался Сашка, он погрузился в воспоминания…
Он вспомнил откровенный рассказ жены после их женитьбы о том, как она была впервые замужем за каким-то научным работником, евреем, который всё время читал политические книги и газетные новости, откуда, якобы, умел извлекать скрытую для обывателя информацию. Вспомнил, как она рассказала ему о том, что вскоре изменила научному работнику из-за того, что он оказался "полу-импатентом", стала любовницей какого-то члена Союза Писателей, "поэта", использовавшего в своей работе кем-то до него состряпанный подстрочник перевода малоизвестных поэтов из далёких советских республик. Он рифмовал подстрочник, получал гонорары, пописывал даже и свои стишки и издавал их отдельными сборниками.
— Но я же не прошу тебя об этом рассказывать! — просил Вишневский. — Я не желаю этого знать!
Но, будто назло ему, в другой раз, жена показала фотографию своего бывшего мужа и другую — бывшего любовника. Вишневский вырвал у неё их из рук, изорвал в клочья, ушёл из дому, хлопнув дверью, так что из-под наличника посыпались куски цемента; вернулся поздно ночью сильно пьяным…
После этого стоило его жене сказать что-либо, связанное с её прошлым, у Алексея что-то болезненно шевелилось внутри и через день-другой он обязательно напивался.
Однажды он нашёл на книжной полке книгу стихов с фамилией бывшего любовника жены — и разорвал её… Жена устроила скандал. Он ушёл в долгий запой. И теперь уже всякий раз начинал пить без повода, сам, не осознавая причин, побуждавших его к этому.