Закат состоялся. Ещё один. Сегодня, несомненно, я поднялся по графику упадка духовного подъёма, если бы такой был. Ведение этих записей стимулирует этот подъем. Впрочем, посмотрим, что из этого получится…
Вообще, меня удивила сегодня днём одна мысль: как я смог продержаться здесь столько времени? Продержаться, пробыть, когда — весна…
Для меня нет весны 1976 года!
Чем может быть полезен духовный упадок? Душа хочет подняться, но не в силах этого сделать. Она опускается… Земное плотское притяжение… Реальность плоти… Её влияние… Плоть — прах — смерть… Или — жизнь? Жизнь плоти, без души? Так, что же, всё-таки: жизнь или смерть? Смерть — или, всё-таки, жизнь? Нет смерти, как таковой. Так что же это: то, что мы называем смертью?..
Когда душа в подъёме своём — то ей нет дела до смерти. Земное её не интересует. Ей подавай только животрепещущее проявление жизни — жизни неземной, не скованной плотью, подвластной тлению и смерти…
И вот когда наступает духовный упадок, то, может быть, тогда необходимо использовать такое время для подобных вопросов?
Жарко! Уже давно на дворе весна, и там даже тепло. А здесь всё равно продолжают топить… Включили свет, телевизор. Идёт какой-то детектив. Конец дню. Солнце потрудилось и, будет вновь трудиться целые сутки до того, как я увижу вновь его закат. А теперь, довольно, Солнце! Пока… До заката…
Снова время заката, а заката нет… Тучи. Да, вроде и не тучи, а просто небо — какое-то серое. Солнце симульнуло. Настроения нет никакого вообще, чтобы можно было как-то о таковом судить. Нет настроения, нет заката… Остро ощутима реальность. Нет того "голубого" состояния души. Всё остро и явно материально.
Однако розовая полоса над лесом видна сквозь берёзы за забором… А забор — белый. Когда кругом был снег, его было не так заметно, он не был таким явно реальным… Может, в этом и состоит весь курс лечения: заточение, время, смена сезонов. Смена — одновременно — и медленная, и быстрая. Был снег — и нету. А времени всё-таки много. Так много, что думаешь, хватит на всё, и поэтому всё остаётся ещё впереди, не сделанным; и всего так много, что взяться за "что-то" из этого "всего" невозможно: "всё" объемлет "что-то" и не выпускает ничего из себя. Всё, всё — впереди. Предстоит. Случайно, попадая рукой в этот комок "всего", может быть, получается что-то с трудом выхватить и сделать из этого что-то, сделать с мучительным усилием, преодолевая рассеивающееся внимание, невозможность сосредоточиться… А как быть со "всем"? "Что-то" — это что-то очень реальное, конкретное, явное во взгляде на окружающее. А "всё" — абстрактно, необычно, желаемо, неосуществимо… Зачем тогда это мелкое "что-то", малозначимое по сравнению со "всем"?..
И тут пробилось солнце! Заката ещё, оказывается, не было. Оно бьёт по глазам сквозь берёзы. Тучи поднимаются над ним и куда-то бегут. Закроют ли? Или оно зайдёт прежде? Наверное, закроют… Посмотрим…
Это третий закат, при котором я записываю эти размышления, глупые впрочем…
Мне нужен какой-то толчок, исходящий из жизни…
Солнце не закрывается тучами. Большая туча течёт над ним, не задевая. А оно само по себе садится в другую тучу, внизу… Вот уже почти всё село, как за гору. Туча — гора. Я никогда не видел гор…
Всё! Спряталось. Теперь ещё ждать целые сутки. Когда, интересно, будет первая и настоящая гроза с молниями? Эти мои сантименты я буду когда-нибудь потом перечитывать, пытаться на досуге вспомнить моё теперешнее настроение. Будет ли такое?
Интересное дело — вести дневник. Им занимаешься для какого-то интеллектуально-культурного времяпрепровождения. Вести его можно только когда делать что-либо другое совершенно нет возможности. Записал — и вроде бы дело сделал. Не понимаю, как Лев Толстой мог писать его на протяжении почти всей своей жизни. Закат состоялся и в этот раз.
Не нужно ждать другой жизни, как не нужно ожидать и будущего. А нужно жить сегодняшним. Придёт завтра — будешь жить этим "завтра" завтра. Нужно полюбить эту сегодняшнюю жизнь, какой бы она ни была; полюбить страдать, нести свой крест. Только тогда можно быть счастливым по-настоящему…"
На этом дневник закончился, потому что Сашу выписали из больницы.
Ему выдали запечатанный конверт для психотерапевта, который направлял юношу на лечение. И когда на следующий день он передал письмо по назначению, то врач, быстро пробежав по нему глазами, пробормотала:
— Что они там, сдурели, что ли?
Она взглянула на пациента. И сомнение: "Не ошиблась ли она?" — мелькнуло в её глазах: "Как же так?" — подумала врач, — "Почему такой диагноз: маниакально-депрессивный психоз на почве интеллектуальной суггестивно-ментальной диспропорции. Откуда они взяли такие наукообразные доморощенные формулировки?!"
— Ты не встречал там однофамильцев? — спросила она.
Саша вспомнил Вишневского, но тут же сообразил, что хотя он ему и родственник, но фамилия у него совсем другая.
— Нет…
— Наверное, напутали… Как же можно так работать! Это же просто издевательство! Не направлять же тебя снова на переосвидетельствование! Они вывели совсем противоположное!
Саша играл ту же роль, что и прежде: робко сидел на краю стула и тупо смотрел на стену, как бы никуда не спеша и ко всему равнодушный.
— Как ты себя чувствуешь? — Врач отложила письмо, всматриваясь в глаза юноше. От действия лекарств он, действительно, был не в себе, и играть роль было вовсе не трудно. Он чувствовал "отстранённость" от окружающей действительности, пребывал в "сладком" лекарственном "комфорте". И вопросы врача мало его интересовали. Он знал, что изменить что-либо она уже не в силах. Если и поняла, что он "провёл" её, то дальше будет лишь подыгрывать. Ведь, не станет же поднимать шум; иначе, что она за психиатр, когда какой-то ПТУ-шник так легко протянул её за нос…
— Ничего, — ответил Саша и добавил, — Когда пью лекарства…
И врач ухватилась за последнее: "Лекарства! Сейчас она пропишет ему такие дозы, что вышибет у него всю его "интеллектуальность" навсегда! И он действительно сделается таким "идиотиком", каким прикидывается! Если не смогли этого сделать в больнице — то она наверстает упущенное!"
И более ничего не спрашивая, она начала выписывать рецепты, а потом объяснять, как и когда принимать таблетки, начертила таблицу, где по вертикали обозначила: утро, день, вечер, а по горизонтали названия лекарств: мелипрамин, трифтазин, циклодол, аминотриптилин, радедорм…
— Явка каждые три дня! — строго закончила она объяснения. — Я продлеваю твой больничный! Они тебя совсем не вылечили! Наверное, придётся снова направлять в больницу!
Саша вышел из кабинета…
"Как тут убедить кого-либо, что я — здоров?" — подумал он. — Наоборот, всем теперь нужно, чтобы я был больным. Иначе они будут неправыми: как же признаться самому себе в своей неправоте? Лучше утопить другого…"
Стоя в очереди в регистратуру, чтобы поставить печати на рецептах, ему вспомнилось, как ещё только вчера он находился в больнице, а потом — как ехал с матерью домой. Необычное чувство он тогда испытал — как только прошёл через "полупроводник" в обратном направлении и оказался за пределами бетонного забора! Наверное, то же самое хотел передать Лев Толстой, описывая, как взлетевший голубь чуть было не коснулся щеки Катюши Масловой, только что выпущенной на свободу…