Под ложечкой противно засосало. Я опустил голову, чувствуя, как пылают щеки, прижался к собаке.
«Верно, все верно. Ты простила. А я прощу - сам себя?»
Арма лизнула в губы, заскулила тихонько, заерзала увесистым крупом по доскам. «Жаль, собаки не говорят». - Я вопросительно посмотрел на гида. - Или все-таки говорят? Здесь?»
- Не говорят - Улыбнулся проводник. - А разве надо?
Он подошел и ласково тронул меня за плечо. «А ты молодец. Не забыл повиниться перед животиной».
«Поздравляем, вы заработали пять баллов личной кармы». Впечатление, что попал в компьютерную игрушку, стало до неприязни стойким. Только ни в одной игрушке не было такого реального ощущения бездны под ногами, и понимания, что оступись я хоть на йоту - рестарта не будет. Последнюю мысль я озвучил, и умоляюще посмотрел на проводника, но Гид тему не поддержал.
- А что, есть определенная аналогия. Только не надейся, что все тебе разжую, и в рот положу. Ты б хоть во дворе прибрал. - С улыбкой, но слегка ворчливо, сказала он. - Смотреть неприятно. Неужели самому нравится?
Я растерянно выглянул в окно. И, правда - битые кирпичи, рассыпанная штукатурка, обрезки труб - полная иллюстрация на тему «Ремонт в разгаре».
- Не обязательно руками. - Шепнул на ухо ставший невидимым Гид. - Д у м а й.
Я послушно закрыл глаза, представляя ухоженный двор. Думать оказалось неожиданно трудно - я будто грудью раздвигал тяжелую болотную жижу, отыскивая в голове нужные образы. А когда открыл глаза, то первым желанием стало их протереть: двор был чист и частью благоустроен - вдоль штакета тянулась взрыхленная полоса земли, украшенная горками декоративного бута и цветной гальки. Появилось несколько клумб с дельфиниумами и какими-то неизвестными мне цветочками, необычной розово-сиреневой расцветки. Очень мило.
Вспомнив о песчаном растворе, едва держащем кирпичи, я коснулся пальцем стены, и едва не отдернул руку. Под моим прикосновением по швам кладки паутиной разбежалась серая глянцевитость хорошего раствора. Это что же получается? Только захотеть? Ну ладно, дом-то я отделаю, а дальше? Одному, как сыч, в нем сидеть? И снова вспомнил отца. Ну, не были мы с ним особо близки при жизни, не сложилось. «Папа, ты придешь?» - мысленно спросил я, невольно напрягаясь. Ответом была тишина. Я сглотнул горькую слюну, Гид обнял за плечи.
- Не все так просто. - Шепнул он. - Заслужить надо. Делом заслужить. Не понимаешь?
Я почувствовал, как под руками проводника тело потеряло вес, а заодно и видимость. «У нас мало времени» - едва слышно прошелестел в ушах его голос. - «Но, главное я тебе покажу». И мы взлетели.
Это была долгая экскурсия, печальная и страшная. С высоты нашего полета Порог казался мозаикой - гигантский мир, разбитый на множество мелких кусочков. Кедровый бор оказался лишь фрагментом, крохотной частичкой пространства, где преобладали оттенки, увы, мрачных тонов.
Мы летели над пустынями, где толпы людей руками рыли колодцы, над заснеженными пиками гор, усеянными кособокими хилыми домишками, над черным океаном, по которому плыли полусгнившие остовы кораблей. И повсюду стоял непрекращающийся, разрывающий душу, не крик - стон. Редкие места с чистой аурой покоя только подчеркивали застарелую атмосферу страдания и боли.
Меня трясло. Особенно запомнилась женщина на берегу, совершенно обнаженная, только на голове была намотана рванина. Окровавленными руками она разрывала гальку, и, причитая, хоронила в мелкой могиле что-то маленькое, замотанное в тряпье. Засыпала яму, и через минуту начинала отрывать ее снова. Приглядевшись, я узнал в свертке ребенка.
- Расплата за аборт?
- За убийство. - Серьезно поправил меня Гид. - Здесь все называют своими именами.
- Это ад. - Сказал я уверенно.
- Нет. - Мой спутник покачал головой. - Свой ад каждый носит с собой. Здесь есть и котлы с маслом, и геенна - для тех, кто в это верил. Но даже в кипящем масле варится не так страшно, если ты не один. А есть и места, вроде твоего леса, ты видел. Здесь все есть - каждому, по делам его.
- Мне плохо. - Пожаловался я Гиду. - Хочется кричать. Страшно, провожатый. Это как ток, все идет через меня - отчаяние, злоба, боль... Пожалуйста, давай вернемся.
Вожатый почти неосязаемо коснулся меня. «Это еще не страшно. Самое страшное - там, внизу».