Абдул-бек не двигал руками или лодыжками, положившись во всём на коня. Но Белый и так привык, что ему все и всегда дают свободное место. Он не убыстрил шага, но и не стал замедлять.
Ехавший навстречу первым, молодой ещё парень лет двадцати с лишним уставился на одинокого путника и прикрикнул сердито:
— Ты что — посторониться не можешь! Мы поднимаемся вверх и нас двое!
— Нас тоже, — с учтивым, холодным спокойствием ответил бек, небрежным жестом указав на приклад винтовки, торчащий из чехла над левым плечом.
Белый продолжал ровно идти вперёд, и лошадь под парнем отшатнулась в кустарник. Второй встречный, мужчина лет на пятнадцать старше, ровесник бека, отъехал в сторону сам.
Абдул-бек ухмыльнулся, двинулся дальше, но через несколько минут услышал сзади приближающийся топот копыт. Он повернул Белого, загородил тропу и вынул винтовку. Догонявший его всадник остановился, впрочем, за поворотом.
— Не стреляй, Абдул-бек! — крикнул он, оставаясь ещё невидимым. — Я хочу только поговорить.
— Подъезжай, — просто ответил бек. — Но держи руки пустыми и так, чтобы я их мог видеть.
Старший мужчина подъехал к нему вплотную. Он повернул ладони чуть вверх и держал их на отлёте, чтобы случайным движением не вызвать ненужную стычку. Но бек не убрал винтовку, опасаясь естественного коварства. Однако надеялся, что Белый услышит чужого и подаст ему знак.
— Извини моего племянника, бек. Он не узнал тебя сразу.
— Я это понял. Но если он будет так держаться с чужими и дальше, может и не успеть сделаться взрослым.
— Он очень расстроен. Мы ездили с Джабраил-беком. Нам не повезло. Русские словно знали, что мы спускаемся к Тереку. Дали выехать на равнину, а потом начали окружать и загонять словно баранов. Мы вырвались, но пятеро больше никогда не сядут в седло.
— Всех удалось забрать? — спросил Абдул-бек, обдумав, что сказал ему неизвестный.
— Два тела остались русским. Беку придётся их выкупать. Потом, когда справится с раной. Пика ударила в бок, но, слава Аллаху, только скользнула по кости. Есть и те, кому не повезло больше. Мы с сыном моего брата едем к хакиму Расулу. В ближайший месяц у него будет много работы.
Они простились. Бек подождал, пока воины Джабраил-бека не отъедут достаточно далеко, убрал винтовку и продолжил путь, расстроенный новостями. Когда солнце уже начало склоняться к хребту, он въехал в селение.
Новицкий понимал, что в этот день ему лучше бы не появляться на годекане. Безопаснее всего было отсидеться в тюрьме, что могла нынче сделаться ему и убежищем. С утра, как только прискакал чёрный вестник, проехал по улочкам, колотя рукоятью плети в двери, заборы и окна, страшно завыли женщины, закричали сурово на них мужчины, те, что по разным причинам остались дома; аул зашумел, завозился, как разворошённый зверем или же человеком лесной муравейник. А может быть, пчельник — такое сравнение вдруг заскочило Новицкому в голову, когда он, помогая себе посохом, поднимался вслед Шавкату по крутой улочке.
Снизу аул больше походил на диковинные соты. Сакли, сложенные из камня, лепились одна к другой, наползали друг на друга, и все вместе они крепко-накрепко приросли к щербатой скале, возвышавшейся над долиной. Подняться в аул непривычному человеку и то было непросто, а уж взбежать, да втащить за собой хотя бы наилегчайшую трёхфунтовую пушку казалось делом немыслимыми. «А ведь когда-нибудь придётся его штурмовать, — подумал Сергей. — Не завидую тем, кого направят на это дело».
Впрочем, он и сейчас не мог объяснить самому себе, за каким лешим поднимается на площадь вслед торопящемуся Шавкату. Даже привыкший, привязавшийся к нему юноша смотрел на него сегодня с чувством, едва ли отличавшимся от яростной ненависти. Чего же он мог ожидать от старших, ещё не остывших после схватки с теми же русскими. Они могли предположить, что пленный пришёл позлорадствовать, порадоваться их неудаче, несчастью. Любой из воинов просто мог выместить на нём своё унижение, свести счёты с противником, оставшимся там, внизу, решиться уравнять счёт потерь одним ударом шашки или кинжала. Благоразумие подсказывало Новицкому остаться дома, в тюрьме, что за эти месяцы и впрямь сделалась ему домом. Но странное чувство, то самое, что заставило его поехать с Юсуфом, щекотало его изнутри, понуждало выйти, подняться, смотреть, играть в салочки с несчастьем, даже со смертью. Он чувствовал, что должен покинуть убежище, должен заставить себя самого пойти навстречу опасности, и в ожидании возможного приключения кожа холодела у него на затылке под волосами, отросшими и слежавшимися в космы.