Валериан скользнул по скале вниз и взметнулся в седло. Василий, державший ему коня, отпустил повод и тут же запрыгал по земле, вставляя ногу в стремя. Милиционеры уже стояли верхами и, обнажив оружие, ждали только сигнала.
— Вперёд! — заревел Мадатов, вращая над головой шашку. — Вперёд, храбрые мои молодцы! Не давать им пощады!
Он выскочил из-за укрытия и, не оборачиваясь, не высматривая, следуют ли за ним, поскакал в сторону схватки. Банда, сокрушённая страхом, уже превратилась в скопище отчаявшихся людей, которых кололи пиками, крошили шашками донцы и подоспевшие люди Петроса. Только главарь сумел всё-таки собрать вокруг себя человек пятьдесят, но и они думали лишь о спасении. Валериан повёл чапаров по широкой дуге, стремясь перерезать дорогу, по которой бандиты надеялись уйти назад. Если бы разбойникам хватило воли и силы повернуться и встретить милиционеров, они могли бы ещё надеяться на успех. Но эти люди думали только лишь о спасении. Мадатов догнал бандита, скакавшего с краю, тот оглянулся и съёжился в ужасе, пригнулся к гриве коня, забыв про оружие. Валериан приподнялся в стременах и опустился с ударом. Человек умер молча, лошадь тонко заржала, задетая острым клинком, и бросилась в сторону, волоча сползающий с седла обрубок тела. Другой бандит попробовал отмахнуться, но тут же завопил от боли, сжимая левой рукой предплечье правой, обрубленное почти что по локоть. А тут уже подоспели милиционеры и принялись полосовать клинками жаркий воздух, ослепших от страха людей, животных, виноватых только в том, что несли на себе грабителей и убийц.
Валериан выехал из схватки и огляделся. Кое-где разбойники ещё пытались сопротивляться, но всё равно бой превратился уже в избиение. Мадатов опустил оружие, давая стечь крови с лезвия, поехал шагом. Василий догнал генерала и поехал, держась, как всегда, чуть позади и слева...
На всём пространстве, где полчаса назад рубили и кололи друг друга остервеневшие люди, разбросаны были человеческие тела и лошадиные трупы. Милиционеры, дружинники, казаки бродили, спешившись, обшаривали чужих мёртвых, приканчивали чужих раненых, относили в сторону и перевязывали своих. Освобождённые пленные — мальчишки и девушки — сидели рядом с повозками, кажется, ещё не веря в своё спасение. В стороне стояло несколько десятков разбойников, кому удалось каким-то чудом уцелеть в страшной резне. По сигналу Мадатова люди Петроса выстроили их шеренгой, и Валериан медленно поехал вдоль строя, вглядываясь в опустошённые лица, пытаясь угадать, как и почему человек бросил своё занятие и начал питаться чужими бедами и страданиями.
— Ты кто? — спросил он, остановившись напротив мрачного молодца с перебитым в давнишней драке носом; следующие схватки оставили на лице шрамы, отняли половину уха и два пальца левой руки; сегодня его ранили в бедро, но, наверное, только пробили мясо, потому что человек мог стоять без поддержки соседей.
— Человек, — коротко ответил разбойник, бесстрашно взглянув в лицо генералу.
— Как зовут? Как мать называла?
— Забыл, — ответил бандит, усмехнувшись. — Давно было, не помню.
Стоявший рядом дружинник хлестнул пленного плетью наотмашь. Удар был силён, раненый пошатнулся, свалился на камни, но тут же опомнился и сел.
— Так память лучше не станет.
— Тебе знать лучше, — бросил ему сверху Валериан и двинулся дальше.
Следующий в шеренге поймал взгляд князя и скривил лицо в гримасе, пытаясь показать, что презирает своих противников. Мадатов даже не стал останавливаться.
Все они походили один на другого. Грубые и сильные люди, которым легче казалось отнять, чем попросить. Они никому не давали пощады, они теперь не ждали её и сами. Угрюмо смотрели под ноги, поводили плечами, морщились, превозмогая боль в стянутых за спиною локтях. Только последний в шеренге, совсем молодой, почти мальчик, встряхнул шапкой непослушных чёрных волос, глядел на Мадат-пашу широко распахнутыми глазами, молящими о снисхождении.
— Этот, кажется, армянин, — тихо сказал Петрос, появляясь у стремени.
— Мне всё равно, — ответил Валериан, не поворачивая головы. — У бандитов нет своего народа.
— Молод ещё, даже выстрелить не сумел. Я взял его с заряженною винтовкой.
Валериан поднял руку, и управляющий смолк.
Мадатов разглядывал юношу и вдруг увидел в нём себя самого, такого, каким был почти четверть века назад, каким мог стать, если бы дядя Джимшид не оставил его в снежном Санкт-Петербурге. Пророчил же ему мелик Багларян судьбу разбойника, лихого удальца, живущего в горах и питающегося кровавой добычей. Где бы он был сейчас, если бы Минас Лазарев не помог ему вступить в гвардию русского императора? «Человек сам хозяин своей судьбы, — подумал он, — но только если у него есть помощники».