— Поехали, — бросил он Мухетдину, намереваясь как можно скорее выпроводить горцев из крепости. Бог весть, что может прийти на ум обозлённому Бранскому...
Вечером, когда они с Семёном сидели на полке, истекая потом, едва различая друг друга в почти угарном дыме бани, что топилась по-чёрному, казак снова вернулся к дневному происшествию.
— Что, Александрыч, каково тебе было человека под пистолетом держать да требовать с него деньги?
Сергей только хмыкнул. Он и сам ещё не разобрался в своих ощущениях. Он знал, что по сути был прав, но мог упрекнуть себя, что, может быть, поторопился; может быть, следовало найти иные формы доказательств и убеждения.
— Да здесь сам воздух такой разбойничий, — продолжал между тем казак, так и не дождавшись ответа. — Подожди, поживёшь здесь ещё годика три, так и кинжал будет из ножен выпрыгивать прежде, чем успеешь подумать. Так что не тужи, Александрыч, ты всё правильно сделал.
— Да я не жалею, — буркнул Сергей, вспомнив слова Мухетдина.
— Он не о том говорил, — возразил Семён, тоже отметивший последнюю фразу горца. — Он сказал, что ты не пожалеешь о том, что сделал. Здесь ведь такой народ, милок: если ты ему враг, то упокой Господь твою душу. Ежели, конечно, ты не успеешь первым к нему подобраться. Но если ты друг — он для тебя последнего в доме не пожалеет. Жизнь за тебя отдаст. А эти всё поняли, что ты сделал и почему. И до самой смерти своей не забудут...
II
Отряд Вельяминова вернулся в крепость через два дня. Казаки и пехота разбили лагерь за форштадтом, генерал поселился в землянке, отрытой ещё для Ермолова и недавно заново укреплённой. Тотчас же у входа стали часовые; издалека было видно, как солнечные лучи отражаются от лезвий штыков, примкнутых к ружьям.
Новицкий знал, что Вельяминов примет его не сразу, а потому только доложил о своём прибытии адъютанту. Капитан Маркелов, рослый блондин с аннинской лентой на темляке шашки, поздравил Сергея с благополучным исходом предприятия, но расспрашивать сам не решился, оставив первое удовольствие начальнику штаба корпуса; о своём походе в Чечню тоже рассказывать не захотел, заспешил прочь, поддерживая на ходу оружие левой рукой — та плохо разгибалась в локте после пулевого ранения, и капитан постоянно старался занять её делом, чтобы не так видно было его увечье.
Новицкий же вернулся в палатку, которую ему одолжили в крепости, и снова засел за стол, что они с Атарщиковым наспех сладили из подобранных обрезков брусков, досок и напиленных к зиме, но ещё не наколотых берёзовых чурбачков. Сергей торопился расшифровать походные записи, сделанные второпях, украдкой, при неверном свете когда костра, когда луны, а иногда и вовсе на ощупь. Расписать, вычертить и дополнить той частью легенды, что пока ещё держалась у него в памяти. Пока он работал, Семён гулял по знакомым, которых легко находил в любой местности; попивал чихирь, слушал байки, а потом исправно передавал их Новицкому. Дважды в день приносил в котелке сытное варево и потчевал Сергея почти насильно.
Откуда Атарщиков добывал еду, Сергей не знал; собственные их запасы закончились, и ни к какой артели — солдатской ли, офицерской ли — ему прибиться не удалось. В первый раз, отложив с сожалением ложку, Новицкий предложил казаку деньги, но тот замахал руками и объявил: мол, и так дадут, сколько попросит. Сергей смекнул, что знакомства Семёна не ограничивались одними воинами и охотниками, а потому расспрашивать больше не стал.
На следующий день, после того как у форштадта стали рядами белые полковые палатки, Семён пришёл поздно, едва ли не затемно. Новицкий уже поставил на стол две свечи, освещая как походную тетрадку, так и листы бумаги, приготовленные для чистовой записи. Три дня он сидел, не разгибая спины, по одиннадцать-двенадцать часов кряду, но едва успел добраться до второй четверти их путешествия. Набросав план очередной части хребта, вдоль которого они пробирались, Сергей отложил карандаш и ещё раз оглядел схему, втайне довольный своим умением рисовальщика. И тут он вдруг почувствовал, что голоден. Поднялся, чтобы выйти да посмотреть, где же задержался Семён, но не успел и повернуться к пологу, как снаружи услышал шаги. По тому, как тяжело ступал казак, обычно скользящий почти неслышно по всякой поверхности, будь то убитая земля, мягкий снег или колючий подлесок, Сергей заключил, улыбнувшись, что день сегодня выдался старику особо удачный, и чихиря он выпил много больше обычного.
Семён даже не вошёл, а ввалился в их полотняное жилище, бухнул на утоптанный земляной пол котелок, от которого потянуло сразу чудесной смесью тушёного мяса с картошкой. Сам же повалился на койку, жалобно скрипнувшую под тяжестью большого неуёмного тела.