— Да, если, — продолжал Вельяминов, несколько успокоившись. — Если бы человек вообще мог предвидеть результаты действия своих, скольких бы ошибок удалось избежать.
Он собрал кусочки карандаша в ладонь и высыпал в ящик для мусора, прислонившийся сбоку стола. «А ведь мы почти что ровесники, — мелькнула вдруг неожиданная мысль у Новицкого. — Но сумел бы я так отвечать за судьбу огромного края, за жизнь и смерть сотен тысяч людей? Смог бы принять решение, предполагая, какие последствия может вызвать каждое моё неверное слово? Ермолов, тот хотя бы другого, кажется, поколения. А Вельяминов, Мадатов — почти мои одногодки...»
Генерал словно подслушал невнятные мысли своего собеседника.
— Возьмите хотя бы Мадатова. Вашего бывшего однополчанина. Благородное существо — называет его Ермолов. Сам слышал от Алексея Петровича и не раз. А, между прочим, пойманных разбойников вешает, не стесняясь, десятками. Без следствия, без суда, на месте преступления в назидание прочим.
— Ему тоже есть кому и за что мстить, — угрюмо заметил Новицкий.
— Да, история известная. И с родителями его, и с супругой... А, кстати, Новицкий, — Вельяминов вдруг усмехнулся недобро, — знаете, почему ещё казачки наши так вызверились? Мне объяснил один их полковник, так, мимоходом. Оказывается, пленных распределяют по станицам и каждая кормит тех, что достались по жребию. А зачем им в ожидании зимы лишние рты? Но и вообще, Сергей Александрович, vae victis! Горе побеждённым! Помните, кто первым это сказал?
— Если верить Титу Ливию, — медленно ответил Новицкий. — Сказал это вождь галлов Бренна. Когда побеждённые римляне взвешивали условленный выкуп, победитель бросил свой меч на чашу весов.
— Совершенно верно, и за две тысячи лет мало что изменилось. Думаю, что поворота не случится и в будущем, которое сколько-нибудь возможно предвидеть. Что же нам тогда остаётся? Делай, что должно, и будь что будет — так учит нас мудрость минувшего века... Но довольно с нас философии. Вернёмся-ка к делу. Я хочу иметь копию этой схемы и текст вашего сегодняшнего доклада.
— Будет исполнено.
Сергей понял, что разговор кончен, и встал.
— Можете не торопиться. Мы пойдём не спеша, мы, вообще, знаете, торопимся медленно, по заветам Алексея Петровича. Так что пока доберёмся до Владикавказа, а потом и к Тифлису через Дарьял, свободных вечеров вам, надеюсь, хватить с избытком.
— С позволения вашего превосходительства, — начал Новицкий.
— Да. Что такое?
— Я бы хотел вернуться в Грузию через Чечню.
— Вам недостаточно приключений?
— Приключения никогда не бывает чересчур много, — позволил себе улыбнуться Сергей. — Но когда я рисовал эту схему, подумал, что стоило бы, наверное, пройти вдоль западных склонов тех же хребтов, которые мы видели только с востока, со стороны Дагестана.
Вельяминов откинулся на спинку стула и посмотрел на Новицкого с некоторым вроде бы удовольствием.
— Приказать я вам не могу, но подобный выбор только приветствую. Чем могу быть полезным?
— Мне понадобятся припасы и средства, чтобы напять проводников.
— Я прикажу коменданту, — бросил коротко Вельяминов и потянулся к бумагам.
Сергей свернул листы карты и направился к двери, едва удерживаясь, чтобы не сдвинуть на прощание каблуки, словно он по-прежнему был в мундире...
III
Через неделю Вельяминов с пехотой и артиллерией вышел из крепости, направляясь к Владикавказу. Ещё через восемь дней в Грозную приехали новые проводники. Всё это время Новицкий провёл в палатке, сгорбившись над столом. Только после наступления темноты он выходил прогуляться по внутренним дворикам крепости. Он не хотел попадаться на глаза лишним людям, не желал, чтобы слишком многие говорили о странном русском, обросшем бородой, словно горец. Он не надеялся, что его предприятие останется совершеннейшей тайной, для этого он уже достаточно нашумел в прошедшие месяцы, но и не хотел необдуманным шагом навлечь на себя опасность, которой мог избежать.
Мухетдин с братьями отправился в Тарки. Оттуда они намеревались проехать вдоль каспийского берега в Дербент и далее в Шемаху, найти хорошую лошадь Темиру. Сергей рассчитывал, что тень его поскачет рядом с бывшими спутниками и отвлечёт внимание тех, кто уже охотился за его головой. Более всего опасался он Абдул-бека. Табасаранец от лихого белада возвысился вдруг до вождя, собравшего вокруг себя едва ли не тысячи молодцов. Он ещё не решался нападать на сильные воинские отряды, но уже, как говорили в горах, объявил русским войну, джихад. Многие знали, где он прошёл вчера, мало кто слышал, где он стоит сегодня, и никто точно не мог сказать, куда он ударит завтра. Если верить рассказам лазутчиков, выходило, что Абдул-бек умудрялся быть одновременно в семи местах разом. Многие разбойники хвастали своей близостью к табасаранцу, стремясь привлечь соратников и напугать врагов. От своих агентов, впрочем, Новицкий вызнал определённо, что именно Абдул-бек вёл огромную шайку, что огнём и железом прошла по казачьим станицам весной. Но также узнал он, что в ауле, который уничтожил отряд Вельяминова, не было ни самого бека, ни его ближайших нукеров. Вожди кипели, обещали друг другу смертные муки, а расплачивались за их амбиции люди, совсем не причастные ни к какому злодейству.