Он просит сообщить Хрущеву, что если нынешнее положение с открытой границей продолжится еще некоторое время, то неизбежен крах. Он, как коммунист, предупреждает об этом и снимает с себя ответственность за все, что может произойти. Он не берется на сей раз удержать положение. Пусть об этом знают в Москве.
Насколько я помню, М. Г. Первухин особенно не комментировал эти высказывания Ульбрихта и вопросов не задавал. Сообщение, собственно, предназначалось не ему, а Хрущеву. Требовалось политическое решение, последствия которого могли полностью оценить только в Москве. В такой ситуации чем меньше скажет посол, тем лучше. Всю обратную дорогу М. Г. Первухин был молчалив.
Затем наступила какая-то пауза. Мы занимались обычными делами, и я даже про себя решил, что в Москве расценили сообщение В. Ульбрихта как попытку драматизировать положение, чтобы ускорить принятие решения о подписании мирного договора с ГДР. Но в один из дней М. Г. Первухин вдруг приказал мне немедленно отыскать Ульбрихта, где бы он ни был, и попросить о срочной встрече. Ульбрихт оказался в этот момент в Народной палате ГДР, но выразил готовность поговорить, коль дело такое срочное.
От посольства до тогдашнего здания Народной палаты было рукой подать. Через несколько минут мы были у Ульбрихта, которому Первухин передал коротенькое сообщение от Хрущева с согласием закрыть границу с Западным Берлином и приступить к практической подготовке этого мероприятия, сохраняя максимальную секретность. Акцию необходимо было провести быстро и неожиданно для Запада.
Выслушав сообщение, Ульбрихт никаких эмоций не проявил. Он кивнул головой, просил передать благодарность Хрущеву и тут же начал говорить о том, как мыслит себе осуществление операции. По его словам, быстро закрыть по всему периметру границу с Западным Берлином можно, только используя колючую проволоку. Ее надо найти в нужном количестве, как и столбы, и скрытно доставить в Берлин. Надо продумать систему мер, чтобы прервать связи с Западным Берлином также через метро и городскую электричку. Ульбрихт предусматривал даже такую деталь как необходимость на пограничной станции городской электрички Фридрихштрассе разделить перроны стеклянной стенкой, а выходы из метро в районе Митге просто закрыть.
Заметив на лице у Первухина некоторое удивление столь глубокой своей осведомленностью, Ульбрихт сказал, что не надо недооценивать сложность предстоящей операции. Здесь ни в чем нельзя ошибиться, так как, скорее всего, придется иметь дело с толпами народа, открытыми попытками неповиновения, драками, а может, дело дойдет и до стрельбы. Что же касается выбора времени, то надо действовать в одно из воскресений. Сейчас прекрасная летняя погода, и Берлин будет полупустой. Все активные граждане уедут за город на отдых. Пока они вернутся, дело будет сделано.
Ульбрихт прекрасно понимал, что решающее значение имеет секретность подготовки. Он знал, что его партийный и государственный аппарат сильно засорен западногерманской агентурой и доверять никому особенно не стоит. Поэтому к подготовке акции он решил подключить только министра госбезопасности Мильке, министра внутренних дел Марона, министра обороны Хоффмана и министра транспорта Крамера. Им всем было приказано готовить материалы только лично и писать их от руки, храня в своих сейфах. Составление общего плана взял на себя сам Ульбрихт. Лишь через несколько дней он сообщил, что в роли начальника штаба он решил использовать Э. Хонеккера.
Связь с нами Ульбрихт условился держать через своего охранника Ваглера. Он привозил документы своего шефа к нам в посольство и отдавал их с рук на руки мне. Затем Ваглера сменил полковник госбезопасности Отто, работавший в отделе безопасности ЦК СЕПГ. Документы эти переводились и отправлялись в Москву.
Первые документы было решено даже не отправлять телеграфом, так как опасались, что шифр вдруг может оказаться ненадежным. Первухин писал письма Хрущеву, причем, помню, колебался, направлять ли второй экземпляр А. А. Громыко, зная, что Хрущев недолюбливал своего министра иностранных дел. Но в конце концов он включил Громыко в разметку, решив, что без Громыко дело все равно в Москве не обойдется, а неловкость в отношениях с министром, если его не держать в курсе дела, возникла бы неизбежно.